I
Чем сердце в нем хитрей и ложней,
Тем с виду он неосторожней
И в обхождении простей.
А. Пушкин 1
Увы, увы! О, бездна нечестия! Чувствительные сердца, приготовляйте носовые платки! Мизантропы и филантропы! Готовьте речи о крайнем развращении человечества и о средствах к уничтожению оного развращения. Недавно я слышал удивительную историю, одну из тех слезных драм, которых так много представляется ныне на сцене света. Выслушайте и возрыдайте, или, если угодно, прокляните весь род человеческий, исключая, разумеется, меня и себя.
В недавнее время в одном из губернских городов многообъятной России проживал чиновник Антон Петрович Белицкий. Служил он в должности казначея, но в каком присутственном месте, молва об этом умалчивает, и более о нем ничего не известно. Ни роду, ни племени, ни характера, ни состояния -- ничего не открывает своенравная молва. В этом же городе служил и Василий Григорьич Фоминский, человек также свойств неизвестных, а по месту служения один из многочисленных начальников Белицкого. Вот, говорят, однажды приходит Василий Григорьич по должности ревизовать казначейство. Приступили к делу, только вдруг ревизор начинает уверять, что в казне недостает 500 рублей серебром. Антон Петрович побледнел от испуга; все присутствовавшие начали вновь пересчитывать деньги, считали, считали, и действительно -- нет как нет 500 рублей. Испуганный казначей не знал, что делать, в отчаянии, как вдруг он схватился за голову, подошел к Василию Григорьичу, просил его выдти с ним в другую комнату. Они пробыли там около четверти часа и когда вышли, на лице Антона Петровича не было и следов прежнего отчаяния. Он сказал всем собравшимся в казначействе, что припоминает, будто отдавал кому-то эти деньги, и надеется припомнить, кому именно, в случае же совершенного забвения -- берет на себя восполнение недостающих денег, а между тем просит покорнейше не доносить никуда об этом несчастном случае. Все согласились и разошлись, сожалея о несчастии казначея, которого все знали за человека необыкновенно умного и любезного и еще более необыкновенно честного. Прошло несколько дней, и в городе заговорили о необыкновенном великодушии казначея. Говорили, что он чуть не пожертвовал собой для у спокойствия своего ближнего. Кому-то в час откровенности, за стаканом пунша, удалось выманить у Антона Петровича тайну внезапной пропажи денег из казначейства.
-- Василию Григорьичу, -- говорил он, -- однажды до зарезу нужны были деньги. Не знаю, что за коммерческие обороты были у него, но только он говорил мне тогда, что из-за этих пятисот рублей он может потерять или приобресть пять тысяч.
При этом вдруг раздался шепот удивления, и все начали судить и осуждать страсть Василия Григорьича к этим купеческим оборотам, в которых он беспощадно обманывал всех и каждого. Не могли надивиться его изворотливости, но во всем этом проглядывала неприязнь, возбужденная в благородных дворянах и чиновниках низкою купеческою страстью Фоминского.
-- Так вот, -- продолжал Антон Петрович, -- не зная, где найти денег, он тогда обратился ко мне, слезно умолял меня, называл меня своим спасителем и тому подобное... одним словом, убедил меня дать ему денег из казначейства. Я тогда еще не знал Василия Григорьича, то есть, -- прибавил он, спохватившись, -- знал как честного, благородного и притом состоятельного человека. После того я напоминал ему несколько раз об этом, и он обещал заплатить в скором времени. Но вот наступило время ревизовки, и Василий Григорьич первый пристал ко мне, спрашивая, почему недостает пятисот рублей в казначействе.