Тут послышались восклицания и возгласы: "Да для чего же это? Да что же ему была от этого за выгода?.. Да неужели он не мог промолчать?.. Это уж слишком..." и т. п. Казначей, казалось, удивлялся этим вопросам и продолжал говорить голосом, в котором слышалось раскаяние в своих словах:
-- Я уже, кажется, слишком много сказал вам и, таким образом, нарушил мое обещание, данное Василию Григорьичу. Надобно вам заметить, что он взял с меня слово, что я буду в тайне от всех хранить это обстоятельство, и я до сих пор держал мое слово. Но вот что значит лишний стакан этого русского грогу, -- и Антон Петрович с отчаянным видом показал на новый полный стакан пуншу, только что принесенный ему... -- Однако же я сказал, кажется, уже слишком много, чтоб можно было остановиться... Лучше досказать гисторию, чтоб не стали воображать чего-нибудь еще хуже, чем что есть на самом деле. Я думаю, что Василий Григорьич просто хотел испытать меня, каково я правлю свою должность, и тут на меня, как нарочно, нашел какой-то столбняк, сам не понимаю, что такое... Как будто меня что отуманило... припоминаю что-то, думаю о чем-то, но все как во сие, ничто не представляется определенно и ясно.
-- Это бывает-с, -- заметил глубокомысленно один из гостей, -- бывает-с.,- Со мной самим несколько раз бывали иодобные вещи-с.
-- Да, бывает, -- продолжал рассказчик. -- Й надобно признаться, чрезвычайно тягостное состояние. Только вдруг -- будто что-то осветило меня, и я очень ясно припомнил себе все, решительно все обстоятельства этого дела. Я тотчас подбежал к Василию Григорьичу, вызвал его в другую комнату и говорю: "Извините, Василий Григорьич, я и позабыл, что деньги-то, пятьсот рублей серебром, отданы вам еще в прошлом годе... Нельзя ли вам теперь отдать их в казначейство? Пожалуйста, выручите меня..." А он мне: "Помилуйте, говорит, что это вы вздумали! Когда я брал деньги в казне? У меня, слава богу, своих довольно... не нуждаюсь..."
-- Неужели он этак сказал? Неужто заперся?.. Что за подлость!.. -- послышалось со всех сторон.
-- Позвольте, -- перебил Антон Петрович, -- выслушайте... Я испугался не на шутку и говорю: "Помилуйте, Василий Григорьич, я очень хорошо помню, что вы в прошлом годе просили у меня, чтобы я дал вам взаймы казенных денег, и после того несколько раз напоминал вам об этом долге, и вы все обещались заплатить". Он задумался немножко, да и говорит: "Вы, может быть, имеете документы..." -- "Помилуйте, какие документы с вами, -- отвечаю я, -- ваша честность -- лучший документ..." -- "Ну так, говорит, может быть, я позабыл, но я не считаю за собой никаких казенных денег и надеюсь, вы не можете доказать этого вымышленного долга..." Я так и сяк, бился, бился -- не брал, да и кончено. Наконец я говорю: "Тут были свидетели..." А он вдруг: "Из этих свидетелей один умер недавно, а другой неизвестно где.." -- "Так, стало быть, -- вскричал я, -- вы сознаетесь, что брали деньги..." Как только я сказал это, он совсем переменился. "Ну, говорит, если проговорился, так уж делать нечего... А я бы вас еще помучил... Можно ли быть так забывчивым... Тут надобно каждую копейку помнить, а вы забыли пятьсот рублей. На что это похоже?" Дал мне нотацию, обещался заплатить, да и кончено. А потом прибавил еще: "Да уж не срамитесь, говорит, не сказывайте, что деньги-то за мной, а так, скажите, что поищете. Да потом уж и найдете там где-нибудь... А то нехорошо..." Я так и сделал, да только вышел ужасный дурак: все и рассказал почтенному собранию...
-- Ничего, ничего, помилуйте... Мы здесь все свои люди, -- возразил хозяин. -- Из избы сору не вынесем... Однако хорош же Василий-то Григорьич! Какую штуку придумал!..
-- Да, хорошо умел испытать мою исправность, -- отвечал Антон Петрович.
-- А ведь кто его знает, что у него было на уме-то, -- заметил один чиновник, почему-то предубежденный против Василия Григорьича.
-- Разумеется, -- прибавил казначей, -- чужая душа -- потемки.