И он смешил своих соотечественников и за то был любим ими, особенно теми, которые составляли массу зрителей. Между знатными Плавт не пользовался, кажется, особенной благосклонностью, но в отношении к большинству народной массы он едва ли не с полным правом сказал о себе то, что читаем в его эпитафии, сообщаемой Авлом Геллием. {A. Gellii, Noct. At., I, 24. В этой главе представлены три надгробия -- Плавта, Невия и Пакувия. О Плавте Геллий говорит: "Epigramma Plauti, -- quod dubitassemus, an Plauti foret nisi a M. Varrone positum fuisset in libro de poetis primo" ("Эпиграмма Плавта -- мы усомнились бы, что она принадлежит Плавту, если бы она не приведена была М. Варроном в первой книге трактата "О поэтах" -- лат. -- Ред.). } Вот слова эпитафии: "После того как Плавт умер, комедия плачет; сцена опустела; смехи, игры и шутки и бесчисленные стихи -- все вместе пролили слезы". {Plautus, comoedia luget Postquam est mortem aptus.
Scena deserta, dein risus, ludus, jocusque
Et numeri innumeri simul omnes collacrumarunt.
Я привел эти стихи по чтению Ритшеля. В издании А. Геллия (Амстердам, 1666) первый стих читается: "Postquam morte datu'st Plautus, comoedia luget".
Многих комментаторов затрудняли numeri innumeri. Ритшель (стр. 42) полагает, что этим означается не что иное, как versuum metrorumque varietas (разнообразие стихов и размеров -- лат. -- Ред.). }
Представляя отчасти неизбежно-реторическую фразу, эпитафия эта, однако, едва ли слишком преувеличенна. В самом деле, едва ли кого-нибудь жизнь могла так приготовить к комическому поприщу, как Плавта.
Жизнь его полна была разных перемен судьбы, случайностей, приключений, -- как это видно даже из тех скудных сведений о нем, которые дошли до нас от времен классической древности. Он много жил, много видел и не удивительно, что даже в переделках греческих пьес умел верно и живо рисовать нравы римского общества. Нам кажется теперь несколько грубым и сальным язык его комедий, особенно в сравнении с Теренцием. Но римляне долгое время восхищались Плавтом, не оскорбляясь его грубостью. Напротив -- он им казался не только острым, но и деликатным. {Cic. "De officiis", I, 29. Plautus urbanus et facetus ("Об обязанностях" Цицерона, I, 29. Плавт -- остроумный и милый -- лат. -- Ред.). } Видно, что его язык был языком общества, как и самые нравы, им изображаемые. Здесь можно припомнить свидетельство Цицерона, {Cic. "Varia fragmenta", p. 300. Orelli ("Различные отрывки" Цицерона, стр. 300, изд. Орелли -- лат. -- Ред.). } что Plautus in sermonibus poscit palmam. {Плавту принадлежит первенство в диалогах (лат.). -- Ред. }
Я старался представить здесь все, что известно о жизни Плавта по свидетельствам древних писателей и по исследованиям новых. Как видим, свидетельства эти немногочисленны и дают видеть очень немногое. Оканчивать биографию поэта приходится тем же, чем я ее начал: она не дает ключа для объяснения его произведений. Над изложением ее не стоило бы и трудиться много, если бы я имел в виду одно только значение ее для литературной оценки комедий Плавта. Но я счел нужным обратить внимание на жизнь комика, собственно, потому, что новые исследования о нем весьма малоизвестны и что у нас о жизни его до сих пор почти ничего не было писано. {Исключая коротеньких упоминаний в учебниках, можно указать разве на весьма неполную и легкую статейку г. А. Кроиеберга, помещенную в предисловии к его переводу "Пленников" ("Библиотека для чтения", 1849, No 11). Г-н Кронеберг нисколько не воспользовался новейшими исследованиями о римском комике.}
Бедностью сведений о лице самого Плавта объясняется отчасти и то разногласие, которое видим уже и в древности, касательно количества комедий Плавта и их подлинности. Теперь нам предстоит заняться разрешением этого вопроса.