В конце 1851 года один из лучших наших журналов начал печатать русский перевод "Энеиды" г. Шершеневича ("Совр.", 1851, No 11). В каждом No журнала помещалась песнь {В подлиннике, по лучшим изданиям, стоит везде liber (книга -- лат. -- Ред.), но переводчик разделил "Энеиду" на песни.} поэмы, и к концу 1852 года мы имели на своем языке полный современный перевод этого классического произведения.
Г-н Шершеневич переводил стихами, размером подлинника. В одном из нумеров того же журнала, который печатал у себя этот перевод, сделан был о нем такой отзыв: "я должен обратить особенное внимание читателей (это говорит Новый поэт) на превосходный, истинно поэтический и необыкновенно верный подлиннику перевод Виргилиевой "Энеиды", печатающийся в "Современнике". {"Совр.", 1851, No 12, "Соврем, заметки", стр. 151.} Немного после в "Москвитянине" высказано было мнение, унижающее не столько перевод, сколько самую "Энеиду". {Это мнение можно привести как образец наивности в суждениях "Москвитянина". Вот оно: "Современник" продолжает печатать перевод "Энеиды". Престранно видеть в великосветском журнале перевод этого классического, или, лучше сказать, классного, произведения. Для чего его печатает "Совр."? А вот для чего. "Совр." наконец услыхал, что литература дело серьезное, что не годится кормить публику одними лакомствами; при этом также заметил везде распространяющуюся любовь к классической древности, но так как он с ней незнаком и не знает толку в ее произведениях, а потребность напечатать что-нибудь в таком роде ому представлялась слишком настоятельною, то он стал думать, что бы напечатать такое, как говорится, классическое. За этим родился вопрос в голове "Совр.": "да почему узнать, какое произведение классическое, какое нет? Никак не узнаешь". Но скоро смышленый журнал догадался, в чем дело. "А! -- смекнул он, -- классическое то, что скучно. -- "Энеида" скучна, стало быть, она классическая, стало быть, и надо ее напечатать". Но мы советовали бы "Совр." лучше печатать переводы биографий великих мужей, составленных Корнелием Непотом. Пускать бы по одной биографии в нумер" ("Москв.", 1852 г., No 13. Журналистика, стр. 25--26).1* "Москвитянин" -- явно -- глумится над "Энеидою". Но этим способом он ничего не докажет...} В то же время в "Отечественных записках" представлено было, по поводу перевода г. Шершеневича, несколько легких рассуждений о Виргилии и его "Энеиде", а о самом переводе обещано было -- сказать после; но после ничего не было... Затем переброшено было еще несколько журнальных слов, и тем кончилось все дело. Странно равнодушие, с которым встречен был у нас перевод произведения, которое в продолжение столетий гремело в Европе, которого имя долго повторялось наряду с именами "Илиады" и "Одиссеи"... Неужели в самом деле справедлив строгий приговор "Москвитянина"? Неужели "princeps poëtarum", {Первый среди поэтов, "князь поэтов" (лат.). -- Ред. } нежный, сладкозвучный Виргилий потерял для нас все свое очарование?.. Или, может быть, виною этому г. Шершеневич, под рукою которого погибли нежные цветы латинской поэзии, пересаженные на чуждую им почву Севера? Еще недавно очень много говорили у нас о трудности переводить классические произведения, особенно стихами... Толки эти были вызваны переводом "Одиссеи" Жуковского. Маститый поэт представил русскому народу поэтическое великое произведение, но строгие эллинисты нашли, что это произведение принадлежит более Жуковскому, чем Гомеру. {"Отеч. зап.", 1849, No 11, также No 3, сравнение перевода "Одиссеи" с подлинником.2*} При этом обратили внимание и на давний перевод "Илиады" Гнедича и нашли его, разумеется, еще более недостаточным, чем перевод "Одиссеи". Один из критиков, г. Ордынский, отличный знаток греческих древностей и греческой словесности, выразил даже мысль, что хорошо переводить великие произведения классической древности можно только прозою... {Вследствие такого убеждения г. Ордынский с начала 1853 года и начал печатать (в "Отеч. зап.") свой, прозаический, перевод "Илиады", но и его попытка оказалась, кажется, не совсем удачною.} Не вполне разделяя такое мнение, мы, однако же, думаем, что для воспроизведения в переводе всех красот высокопоэтического подлинника переводчику нужно соединять чрезвычайно много самых разнообразных условий. Прежде всего он должен быть сам поэт. Он должен иметь это особенное поэтическое чутье, которое помогло Жуковскому в его переводе, которое поможет и всякому другому заметить и понять красоты великого произведения, воспроизвести в воображении дивные картины, изображаемые поэтом, схватить его тайную, недоговоренную мысль, прочувствовать то, что он чувствовал в своем вдохновении, проникнуться его духом, жить тою жизнью, которая так занимала его и которую так хорошо изобразил он в бессмертных стихах своих... Вместе с тем переводчик классического произведения должен быть и ученый. Он близко должен быть знаком с древним бытом, с древними нравами, со всей словесностью древних. Язык, с которого переводит, разумеется, должен быть известен ему в совершенстве, со всеми малейшими оттенками в значении слов, в их размещении, в прибавлении какой-нибудь незначительной частицы и пр. т. п. Мало того -- переводчик должен как нельзя лучше владеть тем языком, на который переводит. Он должен писать не только правильно и изящно, он должен писать легко и свободно; чтобы не было приметно ни малейшего усилия в этом труде, чтобы при переводе воспользоваться всем богатством языка, чтобы не допустить ни одного неправильного оборота, ни одного нечистого выражения для ближайшей передачи мысли, находящейся в подлиннике... Условия громадные, почти невыполнимые!.. Только с огромным поэтическим талантом и запасом сведений можно приниматься за такое дело с полною надеждою на успех... Но и тут даже может быть препятствие со стороны личности самого переводчика, который, как представитель новейшей эпохи, непременно оставит и на переводе печать своей личности. И -- можно сказать -- чем больше внутренней силы, собственного таланта в переводчике, тем эта печать будет приметнее... Здесь не место развивать все эти мысли, укажем только еще на "Илиаду" Гнедича и "Одиссею" Жуковского. Оба эти поэта явились с своими переводами, уже приобретши себе имя на литературном поприще, уже известные, как люди с талантом, с поэтическим настроением, с поэтическою душою. Жуковский -- в недавнее время глава наших поэтов -- возбудил огромные ожидания своим переводом... Гнедич, в свое время, также заставлял применить к себе слова Гомера о Несторе:
Речи из уст его вещих сладчайшие меда лилися...3*
Но и эти поэты не заменили нам "отца поэтов", не воплотили в своих переводах дивных, вдохновенных речей его. Не смутит читателя Гнедича грозный гнев Ахилла, не ужаснет его ярость владыки -- Агамемнона, не перенесут его эти шероховатые, тяжелые стихи на прекрасные поля Илиона, на берега быстрого Оимоиса и многоводного Ксанфа, не представят они пред ним этих грозных битв, не воскресят воинственных теней полубожественцых героев, не растрогают его плачем Гекубы и мольбами старца Приама у ног убийцы сына его... Ни частные описания, ни общность поэмы в русском переводе не произведет на читателя такого впечатления, какое могут произвести дивные стихи Гомера, отразившие в себе все дивно-прекрасное, чем полон был этот младенческий период человечества, чем доселе еще дышит для нас одно воспоминание прекрасного мира Греции.
Много наслаждений, гораздо больше, чем у Гнедича, почерпнет читатель в звучных и стройных стихах Жуковского. В них увидит он пред собою хитроумного Одиссея, будет сочувствовать ему в бурных его странствиях, живо представит эти разнообразные картины природы, разбросанные по местам в "Одиссее", будет с сердечным чувством следить за Улиссом в его стремлениях к сумрачной, но милой родине, к верной его Пенелопе, примет живое участие в юном Телемаке. Но не отразилась и в этом переводе вся глубина греческой жизни, не проникнут он ясным и спокойным миросозерцанием Гомера, не откроет он читателю сокровищницы греческого духа, греческого быта, не произведет вообще впечатления, равного тому, какое произведет возвышенная и простая, легкая и твердая, обильная и сильная, спокойная и текучая речь самого старца -- Гомера... Мы не можем не восхищаться "Одиссеей" Жуковского, но это восхищение не таково, каково могло бы быть при чтении "Одиссеи" Гомеровой...
А между тем кто из современных поэтов мог объявить большие притязания на совершенную передачу нам произведений Гомера, как не Жуковский? Кто более его способен был проникнуться духом всемирной поэмы "великого старца" и воплотить в русском слове гармонические звуки божественной эллинской речи?..4*
Говорим все это для того, чтобы показать, что мы сознаем, как трудно передать вполне верно и художественно такое произведение, которое проникнуто чуждым для нас миросозерцанием, служит отражением чуждой современному человеку жизни, написано на языке, навсегда умолкнувшем для нас и представляющем для непосвященных только мертвую букву, не проявляющуюся более в прежних, живых и гармонических, звуках.
Виргилиева "Энеида" также принадлежит к этому разряду древних произведений, и потому г. Шершеневич -- лицо, совершенно неизвестное -- явившийся с новым переводом "Энеиды", на первый раз должен был возбудить внимание. Но еще свежо было впечатление "Одиссеи" Жуковского, еще не умолкли толки о ней, когда появился этот перевод... "Энеида" осталась на втором плане; а потом, может быть, и самый перевод вышел такого рода, что нельзя было считать его большим приобретением для литературы русской. Во всяком случае, мы не можем приписать этого невнимания самой поэме Виргилия, как ни порочит ее "Москвитянин". За "Энеиду" -- свидетельство столетий, за нее -- удивление знатоков, за нее -- она сама, с своим разнообразием, утонченностью, изяществом... Поэтому мы не сочли излишним и бесполезным трудом попробовать молодые силы над разбором перевода г. Шершеневича, следя за ним по стиху, по слову, замечая все отступления и неверности. Но, чтобы это сличение было не пустым пересмотром лексических и грамматических промахов переводчика, нужно установить его на каком-нибудь основании, дать ему какое-нибудь определенное начало, из которого бы проистекали все наши замечания, которое бы обусловливало собою наше воззрение на перевод в его общности и руководило бы нами в частных случаях.
Для этого, думаем мы, всего лучше -- сначала изложить некоторые понятия о характере музы Виргилия вообще, в особенности о его "Энеиде", ее содержании, достоинстве, отличительных чертах, ее значении в последующее время; потом -- сделать несколько общих замечаний о разных переводах "Энеиды" на русский язык, о переводе г. Шершеневича и его достоинстве, в отношении литературном, и наконец уже перейти к частному труду сравнения избранной нами первой книги перевода с подлинником.
Певец Энея не скрывается для нас в мифическом тумане доисторической дали, как славный слепец, воспевший гнев Ахиллов и хитрость Одиссееву. Жизнь Виргилия известна весьма достоверно. Он процветал в славную эпоху Августа, видел высшую степень величия Римской империи. За 70 лет до нашей эры, в октябрьские иды5* (т. е. 15 октября) произошел он на свет в местечке Андес, близ Мантуи, о чем свидетельствуют названия "Andinus", "Mantuanus", придаваемые ему последующими писателями. Родители его были незнатны и в спокойной безвестности проводили жизнь свою в провинции, в своем поместье. Голубые воды Минчио, цветущие поля мантуанские, простой сельский быт, мирные занятия земледельца -- вот влияния, под которыми прошли первые года детства Виргилия, развился первоначальный его характер... Затем Кремона, Медиолан, Неаполь, наконец, Рим -- быстро сменяются перед поэтом (58--52 г. до р. Хр.); напитывают ум его философские учения разных школ, наполняется впечатлительное сердце красотами греческой поэзии... Из столицы мира снова возвращается он в тихий уголок отеческого наследия и проводит здесь несколько лет в скромном уединении, пока наконец бурный вихрь политических междоусобий не исторгает его из этой мирной безвестности... Пользуясь происходившими смутами, один отряд кремонских солдат предался хищничеству в окрестностях Мантуи. Поместье Виргилия также было занято хищниками, и он сам был выгнан из него. В крайности он просил покровительства у М. Аз. Поллиона, управлявшего тогда Мантуанским округом; этот представил его Меценату, а чрез него Виргилий сделался известен и самому Октавию. Имение было ему возвращено, и хотя вскоре дерзость своевольных грабителей снова лишила его отцовского наследия, но уже Виргилий смелее действовал теперь... По его просьбе опять он введен был во владение своим имуществом, и во всем Мантуанском округе восстановлено было спокойствие... С этих пор начинается блестящий период жизни Виргилия... Он был принят ко двору, осыпан милостями Августа, нажил довольно большое состояние {Рассказывают, что, когда он читал во дворце Августа из 6-й книги "Энеиды" пророчество Анхиза о Марцелле, незадолго пред тем умершем, племяннике и зяте Августа, то Октавия, мать Марцелла, упала в обморок и потом за каждый стих этой тирады велела выдать Виргилию по 10 больших сестерций... Это не единственный пример такой щедрой награды...6*} и еще при жизни почтен был громкою славою великого поэта... За 19 лет до р. Хр. он умер, завещавши друзьям своим еще не совершенно отделанную "Энеиду" и прося, чтобы ничего в ней не прибавляли.