4. Весьма важно, чтобы ученик ни разу не отлучался из гимназии; это вещь весьма опасная. Они могут попасть на дурных товарищей, увлечься обольстительными приманками зла и, раз увлеченные, могут совсем погибнуть; вкусивши сладость праздности и свободного разгула, они могут почувствовать ненависть к школе и к уединению.

5. Он должен знать, кого с кем посадить в классе, чтобы паршивая овца (morbosus agnus) не испортила близких к ней своим прикосновением. Если кто скроет свои руки в классе, то нужно выговаривать ему за невежливость и требовать, чтобы он всегда руки держал пред собою, поверх скамьи; иначе -- даже нужно наказывать.

6. Сколько позволяет монашеское состояние и повиновение, учитель должен заботиться и о здоровье я о других человеческих нуждах учеников: должен облегчать слабых, посещать больных, покровительствовать потерпевшим неудачу; как нежный отец или мать, должен он обо всех заботиться, особенно же о чужестранных и о бедных учениках. Пусть будет все идти так, чтобы ученики, чувствуя заботы, прилагаемые о них, сами, всею своею волею, предавались учению тех, кто о них так заботится...

Эти прекрасные наставления учителю (который есть вместе и воспитатель, как живущий постоянно с учениками) показывают довольно ясно характер всего воспитания. Во всем видна та христианская любовь, помышляющая единственно о душевном спасении, о котором говорил я выше. Третье правило, которое, по уверениям врагов иезуитов, вело всегда к шпионству, наушничеству и т. п. может в самом деле представиться несколько странным. Но оно совсем не удивляет нас, когда мы всматриваемся в весь характер воспитания в иезуитских школах. Привожу, для яснейшего представления дела, еще отрывок из главы той же книги Сакхина об обращении товарищей-учителей друг с другом. Они должны помнить, что все составляют одну семью и работают для одного общего дела, во славу создателя. "Каждый из них должен смотреть друг на друга не только как на сослужителей, союзников, братьев, но еще более -- как на божий храмы, как на жертвы, как на живые изображения бога, как на его служителей и наместников (vicarios)". Таким образом, все земные расчеты здесь бросаются в сторону; остается одно живое, непоколебимое убеждение в высокости общего назначения, в святости цели, соединяющей всех членов общества. Для достижения этой цели нужно жертвовать всем -- и мелочным самолюбием, как своим собственным, так и ближних своих, и ложным стыдом, и внешней деликатностью, и светскими дружескими отношениями, и материальными выгодами. Всякий обязан поэтому делать явным, доносить, кому нужно, все, что только может быть противно общему благу. Это сознание, столь сильное у всякого благомыслящего человека, было и должно было быть развито особенно сильно у иезуитов, как у людей, у которых личность решительно уничтожалась в общем. Многие обвиняли иезуитов за принятую ими меру пересказыванья старшим всего, что говорится между товарищами. Называли это разными позорными именами, но никогда не хотели глубже вникнуть в сущность дела. Имя ничего не значит. Назовем это, пожалуй, хоть и шпионством. Что же в нем преступного, что предательского? Неужели менее предательства будет, если, из каких-нибудь личных отношений и расчетов, человек станет скрывать то, что считает противным своим убеждениям или общему благу? В этом случае он тоже предатель -- или самого себя, или общества. Дух школьничества, заставляющий стоять за товарищей, даже когда они неправы, много участвовал в том ожесточении, с которым обличалось так называемое шпионство иезуитских училищ. Но мы можем смотреть на эти вещи спокойнее. Разве мы не имеем в своем государстве благотворного учреждения, имеющего целию сохранять тишину и порядок в целой стране, неусыпным наблюдением за действиями частных лиц и непубличным доведением до сведения правительства всего, что происходит в умах народа? Еще более: разве каждый верноподданный, при самом начале своей службы, не произносит священного обета: служить помазаннику божию, не щадя себя, до последней капли крови -- и доносить немедленно обо всем, что найдет с пользами государя и государства несогласным? И неужели можно извинить неисполнение этой священной обязанности в ком бы то ни было, с сознанием и убеждением произнесшем свой обет? А иезуиты произносили свои обеты после долгого искуса, следовательно, с сознанием и убеждением, и их дело, их служение было еще выше нашего: они обрекали себя на службу царю небесному! А он сам заповедал -- отвергнуться, ради его, от всяких житейских расчетов и всем пожертвовать для служения ему: аще кто любит отца или матерь паче мене, несть мене достоин. Следовательно, здесь выбора быть не может: или сокрытие проступка брата и отвержение от Христа, от своих убеждений; или объявление о проступке и пожертвование любовью братскою любви к богу. А жертва эта должна быть, потому что конец всех наших действий и стремлений есть бог. Обличение же братьев прямо заповедуется писанием: если твой брат согрешит, обличи его при двух или трех свидетелях; если же не послушает, повеждь церкви... Это самое и исполняли иезуиты: к этому и приучали они детей с малых лет... Говорят, что это противно любви христианской; но при этом опять не берут в расчет общности иезуитских понятий. Для них блага земной жизни ничего не значили; все стремления и желания, вся деятельность их направлялась к тому, чтобы сподобиться благ жизни вечной. С этой точки зрения они опять совершенно правы и последовательны. Донос на товарища мог еще иметь дурное влияние на некоторые материальные его удобства: он мог подвергнуться выговору, наказанию и т. п. Но зато для блага душевного тут ничего нельзя указать, кроме пользы. За тем, кто подвергался разным слабостям, строже следили, старались исправлять его недостатки, навести его на путь истинный и таким образом спасали его от душевной гибели. Не нужно при этом упускать из виду и управления иезуитского, совершенно отеческого, чуждого всякой формальности, чуждого уголовных казней. Здесь даже и для материального благосостояния не было большого ущерба от доноса. Таким образом, и с этой стороны мы находим, что иезуиты были правы, т. е. они действовали гораздо последовательнее своим принципам, нежели те господа, которые их обвиняли.

Постоянное послушание и отречение от собственной воли также весьма много способствовало развитию этой откровенности подчиненных с начальниками. По принципам и правилам иезуитским, не только ученики, но даже и профессы не могли сами собою осуждать и обличать своих товарищей. Он должен был пред всеми молчать и смиряться. Вот одна глава из книги другого уважаемого иезуита -- "Reverendi Patris Glaudii Judde societatis Jesu documenta pro magistris ejusdem societatis" (Viennae, {"Достопочтенного отца Клавдия Юдде, из ордена иезуитов, документы в защиту учителей этого ордена", Вена (лат.). -- Ред. } 1847). Он говорит, что молодой професс, живя в коллегии, должен со всеми быть в мире (гл. III). "Будь со всеми вежлив и обходителен. Человечность (humanitas) весьма тесно связана с любовью (charitate). Предо всеми вставай, обнажай голову, чтобы показать знаки твоего уважения. Везде старайся занять последнее место. Избегай поспешности в речи, в суждениях, в противоречии: ты юноша и мало испытал; ты ничего не знаешь, а что и знаешь -- то несовершенно знаешь. Поучись же, прежде чем учить других. Юноше весьма прилична почтительность; будь скорее боязлив, нежели смел в разговоре, и особенно избегай бесстыдства. Ты не ангел и живешь не с ангелами: приноровляйся к характерам других, а не их старайся приноровить к твоему характеру. Не пытайся Никого преобразовывать: это тебе не удастся; постарайся преобразовать самого себя: это удастся вернее. От чужих дел удаляйся, хотя бы тебе и казалось, что другие в твои дела вмешиваются; не любопытствуй знать о том, что делается или что должно быть делано, живи дома без шума, как будто бы тебя и не было. Старайся не внушать другим подозрений о себе, и в себе не питай недоверчивости. Никому -- по дружбе или в секретных разговорах -- не сообщай о падении и ошибках других; и сам не доверяйся в таких случаях словам других или собственным предположениям; ты сто раз можешь обмануться и нарушить тем мир со всеми и мир твоей совести... Никогда не описывай жизни твоих товарищей или, что еще хуже, старших тебя: это преступление, достойное гнева божия и человеческого... Если все это трудно тебе кажется исполнить, вспомни великую заповедь любви христианской: все люди -- братья, все носят в себе Христа, все некоторым образом составляют одно со Христом, который считает сделанным для него то, что ты сделаешь для братьев своих".

Я не знаю, что еще нужно прибавлять к этой выписке? Не ясно ли здесь рисуется вся нравственность иезуитов, с этой мягкостью и спокойствием, с этим отсутствием всего резкого и возмущающего?.. Таков именно и должен быть истинный христианин. Нам укажут, может быть, на примеры апостолов, мучеников и пр., с грозным и тяжелым словом восстававших против порока. Но не нужно забывать того, что они говорили не сами по себе: они были небесные посланники, одушевляемые духом божиим. Господь давал им уста и премудрость; язык их был трость книжника-скорописца, по выражению пророка. Так и у иезуитов действовали люди, поставленные для наставлений и обличений, находившие власть и побуждение в самой своей должности; но простые братья не могли иметь своих мнений, ничего не смели говорить от себя и должны были только обращаться за советами и приказаниями к своим начальникам. Как в своих делах все зависели от начальства, так точно, и еще более, и чужие поступки должно было повергать на усмотрение начальства. И верховный суд их принадлежал только верховному начальнику ордена -- генералу, получившему власть свою от самого папы -- наместника божия. Только он мог утверждать иезуитов в тех или других званиях или исключать их из числа членов общества. Другие же, подчиненные, начальники были все, в большей или меньшей степени, простыми его докладчиками и исполнителями его воли. Поэтому даже професс, например, не имел нрава и возможности сам собою исправить ученика. Нет, если он замечал за ним что-нибудь, то он старался вызвать его на откровенную беседу, выпытывал его тайное настроение и затем доносил обо всем ректору школы, испрашивая его разрешения и повеления, как поступать с учеником. И неужели молодой человек, воспитанный в иезуитской школе, мог быть в претензии на своего наставника за подобный поступок? Неужели он имел право обвинять в предательстве того, кто был его благодетелем и заботился о его вечном благе, следуя постоянному, неизменному принципу иезуитского ордена? Столь же легко и просто может быть оправдана другая мера, употреблявшаяся постоянно в иезуитских школах, -- возбуждение соревнования между учениками. Об этом тоже кричали как о средстве, развращающем детскую натуру, поселяющем между товарищами ненависть, раздоры, возбуждающем лихорадочную, неестественную деятельность и т. п. Все это могло бы быть и справедливо в другом месте, но не в иезуитских школах. Здесь-то именно ничего подобного и не было. Нужно прежде всего заметить, что причина возбуждения соревнования у самих начальников была -- любовь христианская, желание облегчить и усладить для воспитанников труды учения. Выше я привел выписку из Сакхина, касающуюся этого предмета. То же самое говорит Ювенций. Далее -- неприятности, которым могли подвергаться при этом отдельные личности при неудаче, не могли остановить иезуитов, для которых, по самому принципу, уничтожение личности, в общем, представлялось одним из идеалов, к которому должно стремиться. Им нужно было, чтобы ученье шло успешно: это дело общее. Для достижения общей цели есть прекрасное средство -- соревнование: они им и пользуются, не обращая никакого внимания на то, что личность ученика может при этом потерпеть временное расстройство. Это все пройдет, это так ничтожно, что нечего и думать об этом. Даже больше: это нужно и полезно для ордена. Постоянно подвергаясь разным переменам, удачам и неудачам, неизбежным особенно при знаменитом calculus {Расчет (лат.). -- Ред. } иезуитов, ученик мало-помалу приучался не дорожить собою, ставить себя ни во что, подавлять свое самолюбие, отрекаться от своей личности; а это первый шаг к той высокой добродетели, которою прославился и возвысился иезуитский орден, -- к самоотверженному послушанию. Так как и все другие средства иезуитского воспитания были приноровлены к той же цели и прекрасно все соображены между собою, то calculus не производил вреда даже и для развития любви христианской в учениках. Все приучало ученика к мысли, что он сам по себе -- ничто, что его лучшее достоинство -- повиновение тем, которых бог над ним поставил, и с этой твердой верой в промысл трудно было увлечься внушениями раздраженного самолюбия. Оттого-то мы и видим в иезуитах постоянную терпимость, ласковость и кротость в обращении со всеми и примерное единодушие в стремлении к общей цели. В летописях монашеских орденов много есть указаний на междоусобные брани их, много есть фактов, свидетельствующих о ненависти францисканца к францисканцу, доминиканца к доминиканцу. Но относительно иезуитского ордена совсем нельзя заметить этих враждебных отношений, столь свойственных всем людям par jalousie du métier. {Из-за профессиональной зависти (франц.). -- Ред. } Враги иезуитов никогда не могли указать на внутренние раздоры ордена, и это, кажется, служит ясным доказательством, что средства иезуитского воспитания совсем не были так опасны для любви христианской, как воображают их противники.

Совершенно противоположное обвинение заключается в том, что иезуиты приучали своих воспитанников к слишком мягким, двоедушным отношениям. Ничего резкого, ничего прямого -- все искусственное, ровное, спокойное, уступчивое, как видно особенно из приведенной мною выписки из Юдде. Но там же находится и ответ на это обвинение: ты не ангел и живешь не с ангелами; легче тебе свой характер соображать с характером других, нежели других заставлять соображаться с твоим характером. Для личности это опять было, может быть, неприятно и неудобно, но для общего дела -- прекрасно. Так поступать заповедал нам даже апостол: "Всем вся бых, да всяческая приобрящу", -- говорит он. И иезуиты никогда не забывали этого святого примера. Паскаль особенно сильно нападал на эту сторону иезуитской морали и, находя, что один из иезуитов позволял сделать отговорку, с сознанием ее недостаточности, а другой -- дать на словах обещание, без намерения его исполнить, провозгласил по всей Европе, что иезуитская мораль основана на обмане. Но он взял только частности, без отношения к общему. У иезуитов главное внимание обращено на внутреннее: внешность совершенно презирается, -- не цинически, не с ожесточением, а еще гораздо сильнее -- с уступками. Им все равно: требуют, чтобы при встрече кланялись -- они кланяются, приняли в обычай целоваться -- и они целуются. Им это все равно. Нужно ходить в светской одежде, они в ней ходят; надо надеть монашеское платье -- надевают; одеться брамином -- одеваются. Они так сильны душой, так уверены в себе, что не опасаются с этими внешними переменами изменить и внутренний характер своего учения... Они боятся только того, чтобы человек в самой душе своей не увлекся дурным направлением и не попал на путь неправый. А пока в сердце его живо сознание своего долга, пока он не решается внутренно изменить своим убеждениям, до тех пор слова ничего не значат и на словах, вообще во внешности, можно делать какие угодно уступки житейским требованиям. На этом основании оправдывается наружное притворство и словесный обман, без действительного, сердечного согласия на дурной поступок. Такая уклончивость совершенно согласна с общим характером иезуитского ордена, и если с пуритански строгой точки зрения можно осуждать ее, то по крайней мере нельзя из нее делать такого преступления, какое вывел Паскаль. Нужно согласиться, что и в этом, как во всем, иезуиты последовательны. Презрение к внешности, к земному, стремление в небесную отчизну высказывается у них в каждом поступке, в каждом слове. Все, даже душу свою, презирали они, помня заповедь спасителя: "Иже душу свою отщетит мене ради и Евангелия, той спасет ю".

В отношении к учебной части большая часть врагов иезуитов отдает им полную справедливость, что они учили отлично. Это зависело частию от тех воспитательных средств, какие употреблялись в школах, как-то: соревнования, ближайшего наблюдения за наклонностями и характером каждого, уничтожения всяких посторонних развлечений и т. п. С другой стороны, много содействовал успеху и самый способ преподавания. И, во-первых, нельзя не заметить в иезуитских школах строжайшего единства цели во всех разнообразных отраслях обучения. Цель их была жизнь вечная, и они, подобно Рабану Мавру, решили, что все науки должны быть ancillae theologiae. {Служанки богословия (лат.). -- Ред. } Сакхин говорит в своем "Paraenesis..." (p. 1, cap. XIII): "Humana literatura revera ancilla est, haec autem christiana est domina; et a nobis illa gratia hujus assumitur. Gui vero dubium quanto impensius dominae, quam ancillae debeatur obsequium?" {"Наставление..." (стр. 1, гл. XIII): "Человеческая литература в действительности служанка, а христианская -- госпожа, и первую мы принимаем ради второй. А у кого может вызвать сомнение, насколько больше надлежит питать почтение к госпоже, нежели к служанке?" (лат.). -- Ред. } Зачем же тогда и учиться светским наукам? Сакхин объясняет это так: между нами совершается договор. Люди хотят учиться светским наукам; а мы их хотим учить божественному знанию. Для того, чтобы они божественное учение приняли, мы соглашаемся давать им и светское учение (Сакхин, стр. 61--62). Таким образом, главная цель -- спасение души -- нигде не терялась из виду. Все было расположено и устроено так, чтобы приводить к религиозным размышлениям и развивать в учениках благочестие. Каждая наука имела свое определенное место и значение, и ученику легко было усвоить себе то, что представлялось ему как необходимое для достижения последней цели его бытия... Другое, весьма важное обстоятельство, облегчавшее труды учеников, состояло в точности и неизменности объема учебных предметов и еще более -- самого духа и содержания. Никто не смел вводить новых вопросов в учебный курс, никто не смел останавливаться на известном предмете долее определенного времени. Из этого происходило то, что во всем господствовал строгий порядок и соразмерность.

Сделавши эти общие замечания, приведу несколько частностей, стараясь быть по возможности кратким.

Иезуиты издавали несколько раз разные инструкции: для учителей, ректоров, самих учеников и пр. Две из них были у меня под руками. Одна -- "Josephi Juvencii ratio discendi et docendi", другая -- "Ratio atque institutio studiorum societatis Jesu", Paris, 1850. {"Иосифа Ювснция положение об учащихся и учащих"... "Положение и наставления учащимся ордена иезуитов", Париж, 1850 (лат.). -- Ред. } Патер Ювенций говорит сначала о том, как изучать известные предметы, и особенно словесные науки. Греческий язык необходимо изучать, говорит он, для сравнения священных кодексов и заграждения уст врагам веры; латинский -- для понимания богослужения и учителей церкви (cap. I, art. 1). Затем он перечисляет лучших авторов, латинских и греческих, которых следует читать в классе. Перечень этот очень полон и действительно заключает в себе всех важнейших писателей и все лучшие произведения классической древности. Отечественный язык также -- non est negligenda tamen... {Не должен пренебрегаться (лат.). -- Ред. } (стр. 34), для того чтобы в речи уметь искусно выражать свои мысли. Для того же особенное внимание обращается далее на слог -- дело, совершенно необходимое для проповедника. К той же цели ведет реторика, диалектика, декламация. Поэзия также входит в курс обучения; но цель ее определяется полезным нравоучением. Все различие ее от реторики состоит в том, что та убеждает доказательствами, а эта propositis exemplis et actionibus, authonestis quas sequamur, aut pravis, quos fugiamus {Изображением примеров и поступками честными, которым следуем, или дурными, которых избегаем (лат.). -- Ред. } (стр. 77). Подобные же цели предполагаются и при изучении истории и филологии. Для истории предлагается как совершенно достаточное руководство Бароний -- у которого гражданские события излагаются только как необходимые дополнения и пояснения к церковным. После изложения курса наук начинается у Ювенция изложение правил преподавания. И здесь на первом плане находим правила de imbuendis pietate discipulis. {Как должно приучать учеников к благочестию (лат.). -- Ред. } Об этом несколько глав говорят специально, и затем -- каждое объяснение каждого отдела каждой науки непременно направляется к этой же цели. Вообще, говорит натер Ювенций, ученики -- monendi sunt imprimis, ut studia referant ad divinam voluntatem et gloriam, deoque placere et probari velint (стр. 132). {Должны быть убеждаемы, что их занятия принадлежат божественной воле и славе, чтобы они желали угодить богу и получить одобрение (лат.). -- Ред. } Писателей толковать нужно так, что даже светские и языческие писатели omnes fiant quodammodo Christi praecones, {Все пусть будут некоторым образом провозвестниками Христа (лат.). -- Ред. } т. е. все пусть обращается к похвале добродетели и к порицанию порока (стр. 133). Все это совершенно согласно с общими постановлениями ордена и поддерживается постоянным исполнением. В "Ratio studiorum", {"Положение о занятиях" (лат.). -- Ред. } 1850, есть уже отдельные главы о преподавании священного писания, еврейского языка, канонического права, философии во всех ее отраслях, математики. Все это строго соображено с истинною верою и убеждениями ордена. Например, о философии вообще замечается (стр. 53): "Так как философия располагает ум к богословию и другим наукам... то, ища всем сердцем славы и чести божией, учитель должен преподавать ее так, чтобы приготовлять ею своих слушателей к другим знаниям, особенно же к богословию, чтобы вооружать их ум против заблуждений нововводителей, и особенно возбуждать к познанию своего создателя..." Поэтому-то заповедуется -- "о философах, худо относящихся к христианской религии, говорить с большой осторожностью, и если что-нибудь находится у них хорошее, то показывать ученикам, что это им заимствовано от кого-нибудь" (стр. 54). Это опять рассуждения совершенно здравые и основательные. Для нас должна быть одна истина -- та, которая содержится в Христовом учении; все остальное может быть истинно только в той мере, в какой согласно с христианством. Как скоро этого согласия нет, а есть даже противоречие, мы уже не должны увлекаться видимой убедительностью и логической последовательностью философа. Напротив -- чем он логичнее, тем опаснее: у него ложное начало, и оно никогда не приведет к истине, а между тем наружная логичность может увлечь неопытный ум...