В половине сентября 1860 года европейские газеты много говорили о Гавацци, эксцентрическом проповеднике, возбуждавшем народ в Неаполе -- обезглавить статуи Карла III и Фердинанда I и посадить на их туловища головы Гарибальди и Виктора Эммануила.1 Большая часть газет подсмеивалась над ним, некоторые упоминали о нем без насмешек, но совершенно незначительным образом, все знали его почти единственно по оригинальной бутаде относительно статуй. Потом и позабыли о нем.2 Последним упоминанием о нем была едва ли не сплетня одного корреспондента которой-то из ультрамонтанских3 газет о том, как Гавацци, принявшись проповедовать в Неаполе протестантизм, должен был бежать от своих слушателей, потому что они начали пускать в него каменьями. Если бы подобный факт и случился, то, конечно, для Гавацци тут не было бы ничего позорного: известно, на какие выходки способны неаполитанские изуверы. Но дело в том, что известие, без всякого сомнения, преувеличено и перепутано, так как Гавацци вовсе и не думал проповедовать протестантизма и вообще неспособен посвящать свои речи сектаторской схоластике. Он говорил против светской власти папы, против излишней привязанности народа к обрядам, против злоупотреблений духовенства; но все это, как увидим, совершенно независимо от каких-нибудь лютеранских воззрений, просто по внушению здравого смысла и любви к народу. И народ умел оценить талант и усердие оригинального проповедника: успех его проповедей был таков, что с ним не поравняется сам монсеньор Дюпанлу, как известно, совмещающий теперь в своей особе все красноречие Фенелонов, Боссюэтов, Флешье и других великих ораторов французской церкви и двора.4
Несколько месяцев тому назад некоторые проповеди Гавацци напечатаны по стенографической записи.5 Как по самой своей оригинальности, так и по внутренним достоинствам они показались нам достойными внимания некоторой части русской публики, и мы решились6 сделать анализ главнейших из них и представить некоторые места в переводе. Но прежде скажем несколько слов о личности Гавацци и о внешней обстановке его проповеднической деятельности.
Для людей, следивших за итальянским движением, имя Гавацци известно не со вчерашнего дня. Он принимал участие еще в событиях 1848 и 1849 года. Перед этим временем он, подобно многим итальянским патриотам, скитался по разным местам, не находя себе спокойствия в Болонье, к которой принадлежал по своему монашескому чину. В 1848 году мы находим его в Венеции -- одушевляющим народ на борьбу с австрийцами. В короткое время популярность его сделалась огромна. В доказательство можно привести следующий случай. В мае 1848 года Фердинанд II, находя, что уже довольно полиберальничал, послал приказание возвратиться своим войскам, посланным будто бы против австрийцев; генерал Пепе не хотел повиноваться, но едва мог удержать при себе два или три батальона; остальное войско решилось возвратиться с генералом Стателлою.7 Гавацци, находившийся тогда в Тревизо, бросился в погоню за неаполитанцами, едва узнал об их отступлении. Он настиг их во время большого привала, который они расположились сделать после совершенного перехода. Немедленно бросился горячий монах к генералу, чтобы убедить его воротиться и вести свой отряд, состоявший из 15 000 человек, на защиту свободы Италии. Но Стателла и его помощники не дали отцу Гавацци времени развить его убеждения: едва он появился, как солдатам отдан был приказ немедленно собраться и продолжать поход. Генералы боялись, чтобы Гавацци в самом деле не увлек солдат, если дать им время слушать его... Вероятно, Стателла и его помощники не столько уважали ораторский талант проповедника, сколько его популярность, дававшую ему сильный авторитет над умами солдат... Но как бы то ни было, 15 000 человек, понуждаемые8 своим начальством, бросили свою стоянку и побежали скорым маршем от опасного монаха.
Возвратясь в Венецию, Гавацци продолжал свои убеждения народу в самом решительном духе. Он служил там одно время органом радикальной партии, образовавшейся под названием "народного клуба". Но умеренные люди, все еще надеявшиеся на легальные меры, нашли проповеди Гавацци слишком дерзкими, и "комитет благоустройства"9 не только запретил ему проповедовать, но даже попросил его удалиться из Венеции. Это было уже в конце 1848 года. Гавацци удалился, написав Манину очень горькое письмо.10 Манин отвечал, что сожалеет обо всем случившемся, но что отец Гавацци должен был временно пожертвовать своими убеждениями и стремлениями для того, чтобы не вносить разногласия в общество патриотов в такое время, когда всеобщее единодушие было всего нужнее для защиты против врага иноземного. "Впрочем, -- оканчивал Манин, -- каковы бы ни были на будущее время ваши расположения ко мне, я никогда не перестану уважать в вас одного из самых ревностных апостолов итальянской свободы и независимости".
Между тем как Венеция изнемогала среди ужасов безнадежной борьбы, в Риме торжествовала крайняя партия патриотов. Гавацци бросился туда. К сожалению, мы не имеем сведений о его деятельности в Риме.11 Знаем только, что он был неразлучным другом Уго Басси12 и находился в числе немногих, последовавших за Гарибальди в его знаменитом отступлении и спасшихся от рук австрийцев.13 Он успел пробраться в Англию и там, благодаря содействию "независимого" проповедника Гинтона, получил возможность продолжать свою ораторскую деятельность. В поучениях его оказалась в это время действительно некоторая разница с обычными воззрениями римской церкви: он придерживался более библии, нежели преданий католицизма, и изъяснял дух писания в смысле более благоприятном для народа, нежели для римского клира. За это он несколько раз подвергался оскорбительным выходкам со стороны изуверов, преимущественно из ирландцев. Не знаем, вследствие ли их демонстраций или по собственному желанию -- он удалился потом в Америку и здесь очень долго проповедовал. Тут тоже нередко встречали его вопли ожесточения, свистки и угрозы; но он продолжал свое дело, и масса его приверженцев всегда оказывалась сильнее партии недовольных.
В 1860 году мы находим Гавацци в Палермо, в Мессине, в Неаполе, неразлучно с Гарибальди и с его волонтерами. Он принимает участие в битвах, когда нужно; он одушевляет бойцов в походе; он обращает речь к народу, когда патриоты вступают в город. Так он несколько времени убеждал и ободрял народ в Палермо и Мессине; так он сделался истолкователем новых потребностей и обязанностей народа в Неаполе.
Деятельность Гавацци в Неаполе продолжалась все время, пока там был Гарибальди. После того не слышно было о нем, и, по всей вероятности, ему не совсем удобно сделалось оставаться и поучать народ в Неаполе, когда там даже "гарибальдиевский гимн"14 стал считаться запрещенной вещью и признаком демонстрации против правительства. {Мы читали в одной журнальной корреспонденции, что Гавацци был, однако же, в Неаполе во время рождественских народных торжеств, в которых изображение мадонны наряжено было в национальные цвета, младенец Иисус -- в красную гарибальдиевскую рубашку, Иосифу приделаны усы à la Виктор Эммануил, волхвы имели наряд полковника Биксио,15 Франческо II представлял собою Ирода. Корреспондент (очень благомыслящий) замечает, разумеется, с ужасом, что революционерство проникло таким образом в Неаполе до предметов самых священных, и, конечно, подозревает тут сильное участие Гавацци и "прочего гарибальдиевского сброда".}
В последнее время он занимался более литературными трудами. Месяца два тому назад появилось новое сочинение его против светской власти папы: "Roma tutta dell'Ilalia". {"Рим должен принадлежать Италии" (итал.). -- Ред. }10
Обращаясь к поучениям Гавацци, скажем, что в области словесных рассуждений едва ли что-нибудь могло быть полезнее проповедей его для упрочения нового правительства, если б оно умело хорошо понимать свои истинные обязанности и отношения к народу. Гавацци ни одним словом не отступал никогда от гарибальдиевской программы: "Италия и Виктор Эммануил"; он служил отличным посредником между желаниями народа и требованиями нового правительства; он мог, по своему влиянию, чрезвычайно много сделать для того, чтобы популяризировать в Южной Италии новый порядок вещей. Анализ проповедей Гавацци покажет нам сущность его стремлений и требований; о силе же его влияния свидетельствует то, как принимались его проповеди в Неаполе.
Гавацци, подобно первым христианским проповедникам, не стесняется выбором места для проповедаиия. Храм, улица, площадь, даже театр, всякое место, где только есть собрание слушателей, -- кажется ему удобным и благоприятным. В Неаполе любимое место его было Largo del Palazzo, пред церковью San Francesco di Paolo, в виду дворца и статуй Карла III и Фердинанда I, выходка против которых так неожиданно послужила к прославлению имени проповедника. Проповеди его возвещались заранее, и всегда на слушанье их собиралась огромная толпа. Аплодисменты, крики: "Браво! Да! Нет! Viva Italia! Viva Garibaldi!" и пр. и пр. часто прерывали проповедника. Иногда его речь принимала характер как бы разговорный, иногда он заменял слова выразительной мимикой, которая возбуждала всеобщую веселость в собрании. Все это чрезвычайно резко противоречит тому, что мы привыкли разуметь под именем проповеди, то есть слова, обращаемого духовным лицом к мирянам. Но для тех, кому не понравится подобная "профанация духовной кафедры", заметим здесь, что такой характер проповедей в Италии, и особенно в Неаполе, не только вообще не кажется странным, но даже господствует. Далее мы скажем об этом несколько слов, а теперь только предупреждаем, что внешнюю форму речей Гавацци, как ни оригинальна кажется она для нас, нельзя приписывать ему исключительно. Главная разница Гавацци от других проповедников его страны состоит в содержании его проповедей. Сущность же содержания была такова, что к ней шло всякое место и всякое время, лишь были бы слушатели. Когда под открытым небом было неудобно собираться народу, по причине дурной погоды, Гавацци входил в церковь: так, несколько речей произнесены им в церкви del Carminé. Когда нужно было обратить речь к таким людям, которые не приходили на Largo del Palazzo, Гавацци шел туда, где их можно найти в сборе: так, он ходил на piazza Mercatello, чтобы убеждать baracchani, лаццарони одного многолюдного квартала в Неаполе, долее других колебавшихся отступиться от Бурбонов. Когда народ собирался на какое-нибудь зрелище, Гавацци и туда шел с своим словом: так, он не раз проповедовал в театре...