Раз это было в театре Сан-Карло. Давали какой-то балет. Кончился первый акт. Вдруг в одной из лож появился приземистый, плотный монах с красноватою бородою, в полувоенном-полумонашеском наряде, -- это был Гавацци. Он сообщил какое-то известие о гарибальдийцах и начал толковать собравшейся публике об Италии, о ее требованиях, об обязанностях каждого к отечеству и т. д. Все принялись слушать, даже танцовщицы и актеры просили поднять занавес и столпились у самого края сцены, чтобы выслушать интересную проповедь.

В другой раз явился Гавацци во французский театр в Неаполе, только что возвратившись из отряда, дравшегося под Капуей.17 Красная рубашка под рясой, кепи вместо монашеского капюшона на голове, сабля на боку и револьвер за поясом не были особенной чрезвычайностью в Неаполе в это время. Но появление Гавацци возбудило в театре общее внимание потому, что он только что прибыл с места битвы. Таким образом, едва кончился первый акт пьесы Скриба и Легуве "Bataille des dames", которую давали в этот вечер, -- Гавацци поднялся в своей ложе, и звучная, твердая, восторженная речь проповедника заменила декламацию актеров. Говорил он о стычках под Капуей, о действиях и намерениях Гарибальди, о положении поиск, об отечестве и свободе... Говорил долго, и нетерпеливая публика Неаполя слушала терпеливо, жадно, восторженно, до того, что забыла пьесу... Когда Гавацци кончил, импрессарио вышел на сцену и предложил, что так как для окончания комедии осталось мало времени, то не хочет ли публика заменить ее на этот раз гарибальдиевским гимном. Раздались оглушительные аплодисменты и "evviva!". Гарибальдиевскпй гимн спет был при выражениях исступленного энтузиазма всей публики.

И энтузиазм этот не потерялся в бесплодных криках. Гавацци умел его возбудить и умел им воспользоваться: кепи проповедника обошел театр и возвратился к нему, наполненный посильными пожертвованиями в пользу армии. Мало того: он, изобразив положение войска, сказал, что раненые нуждаются в корпии, и обратился к дамам с просьбою о ее доставлении. Наутро ему натащили целые вороха корпии.

Подобных результатов достигал он очень часто. Раз, после его воззвания на площади, к его кафедре немедленно полетели платки и узелки с бельем всякого рода; кепи его много раз наполнялся монетою в пользу волонтеров, сражающихся за свободу Италии.

Гавацци был в числе тех восьми или десяти человек, которые въехали в Неаполь 7 сентября вместе с Гарибальди. Тотчас по прибытии Гарибальди отправился в собор св. Дженаро, -- только не затем, чтобы, по желанию "Times", взять и подвергнуть химическому разложению знаменитую "кровь св. Дженаро", хранящуюся в этой церкви, а просто для того, чтобы совершить торжественное благодарение богу за освобождение Неаполя.18 Сын и друг народа, Гарибальди не мог дебютировать оскорблением его религиозных верований и прежде всего хотел показать, что он вовсе не посланник сатаны и не предшественник антихриста, как его пытались представить аббаты и монахи, преданные Риму и Бурбонам. Но, пришедши к церкви, Гарибальди нашел ее запертою; мало того, вход был даже завален, а клир, принадлежащий к собору, весь скрылся вслед за архиепископом. Тогда отец Гавацци явился представителем всего духовенства: вход был открыт усилиями народа и национальной гвардии, и Гавацци совершил божественную службу и приветствовал в церкви освободителя Италии. Толпа была необыкновенно довольна.

Вслед за тем Гавацци является неутомимым миссионером итальянской свободы и единства. С 12 сентября, в течение всего этого месяца и большую половину октября, он почти каждый день произносил длинные речи к народу при всяком удобном случае. Невозможно было сочинять эти речи; они все были импровизацией. Принимая это в соображение, надо сознаться, что Гавацци -- оратор весьма замечательный. Правда, он иногда уклоняется от своего главного предмета, делает повторения, недоговаривает или излишне распространяется. В каждой проповеди очень заметен недостаток строгого единства в построении и скачки, не допускаемые в глубоко обдуманной речи. Но зато в его проповеди, даже напечатанной, вы видите след живой речи, как будто слышите голос человека, разговаривающего с вами, а не читающего деревянным голосом заранее приготовленную тетрадку. Независимо от этого вы находите в проповедях Гавацци светлый взгляд на положение дел и уменье применить к нему требования общей нравственности, обязательные для всякого гражданина.

Есть в речах Гавацци много резкого даже дерзкого; но не забудем, что он говорил в первые дни освобождения, пред народом, только что опомнившимся от мрачного деспотизма, который столько лет давил его. Притом же надо заметить, что, несмотря на крайнюю бесцеремонность некоторых фраз о Бурбонах, Австрии, папе и герцогах, Гавацци вовсе не является в своих речах таким яростным алармистом,19 как хотели представить его некоторые клерикальные журналы. Напротив, у него находим даже слова прощения и мира, убеждение народа к спокойствию и благоразумию. Впрочем, обратимся лучше к самим речам его.

12 сентября Гавацци явился на площади San Francesco di Paolo. Многочисленная толпа уже ожидала его и встретила громкими рукоплесканиями. Гавацци постоял несколько времени молча, обвел презрительным взглядом дворец Бурбонов и статуи, стоящие на площади, потом прочел своим звучным и сильным голосом надпись на перистиле церкви: "D. О. M. Francesco di Paolo Ferdinandus I ex voto A. D. MDCCCXVI". Это и послужило ему текстом для проповеди. Он начал:

"Эта надпись, эти статуи, этот дворец -- все мне говорит о Бурбонах. Где же они, наши Бурбоны?20 Что сделалось с этим надменным родом, в котором от отца к сыну заслуженно переходило прозвище Бомбы? 21 Все полно памятью о них на этой площади, которую, несмотря на ее неудобство для слушанья, я нарочно выбрал, именно потому, что она сама громко говорит о Бурбонах. Где же они, эти властители? Они были на высоте... одно дуновение... одно только... и они низвергнуты (аплодисменты), они низвергнуты навсегда... (Восторженные аплодисменты.) Никогда больше не будет царствовать это проклятое племя!..

Из всех деспотов Европы самое жалкое племя -- это племя Бурбонов; из всего племени Бурбонов самая негодная отрасль -- испанская; и самая гнилая ветвь испанской отрасли -- это неаполитанские Бурбоны! Долой Бурбонов! (Вся толпа разражается криком: "Браво! Долой Бурбонов!") На этот раз они нас покинули уж решительно (в толпе веселость). Теперь уж не будет для них ни венских, ни веронских трактатов, и ни вероломство, ни прощение не возвратят их в Неаполь...22 Народ и герой народа прогнали Бурбонов!.. Долой же Бурбонов!.. (Толпа, как один человек, в несколько приемов гремит: "Долой, долой, прочь Бурбонов!") Мы начали дело, мы доведем его и до конца... Но еще надо сделать кое-что, чтобы окончить его...