Я не считаю нужным для довершения дела истребить память этого рода даже в самых его монументах и излить наше мщение на его статуи. В Сицилии, где эти статуи никакого достоинства артистического не имели, сицильянцы, разумеется, очень хорошо сделали, что не оставили ни одной из них на ее пьедестале (в толпе крики одобрения)... Но, не желая быть вандалами XIX века, мы пощадим эти статуи в уважение того, что они -- творение величайшего нашего скульптора -- Кановы. Вот эта (указывая на статую Карла III) представляет негодного человека, который, однако, случайно сделал, может быть, кое-что хорошего для Неаполя и который, оставляя ребенком вот эту гнусную тварь (показывая на статую Фердинанда I), сказал, говорят, своим министрам: "Он будет тем, чем вы его сделаете". Статую этого последнего, если б только не Канова ее работал, я бы хотел в порошок истолочь -- потому что он был злейший мучитель неаполитанский в прошлом веке. Сказать, что человек мог послать на виселицу таких граждан, как Караччиоло, Марио Пагано и Чирилло,23 -- значит, сказать, что он стоит сотни виселиц и статуя его -- сотни оскорблений (продолжительные рукоплескания)... Но тем не меньше -- и эта статуя пусть останется, в уважение Антонио Кановы...

Но, не будучи вандалами, древние римляне оставили нам хороший пример: желая пощадить искусство в статуях, представлявших Нерона, Калигулу, Элиогабала, они их обезглавливали и приставляли другие головы на туловища этих чудовищ. Господа!24 (Гавацци молчит несколько времени, стоя неподвижно, скрестивши руки на груди...) Если бы снять головы с этих статуй -- ведь создание Кановы оттого не погибло бы? И если бы вместо этих двух голов, которые представляют черты двух ненавистных тиранов, наряженных героями, что им вовсе не к лицу, -- что, если бы на их плечи вы поставили головы короля -- благородного человека (galaxituomo) Виктора Эммануила и героя революции и нашего освобождения -- Иосифа Гарибальди? (Оглушительные рукоплескания.) Какое лучшее украшение можно дать этой площади, которая отныне должна называться площадью итальянской народности!..

Итальянская народность создается, господа; но она еще не создана! Я знаю, что кто хорошо начал, тот сделал уже половину дела; но я помню также слово нашего божественного учителя -- что положивший руку свою на плуг и смотрящий вспять и прерывающий дело свое недостоин царствия небесного... Для нас это значит рот что: если мы удовольствуемся освобождением Сицилии и Неаполя, не думая об остальной Италии, остающейся в рабстве, -- и Неаполь и Сицилия опять впадут в рабство... Надо кончить, надо совершить возрождение Италии... От Альпов до Лилибея, от Сицилии до Тридента мы должны быть одной семьею или ничем" (громкие рукоплескания). {Мы нарочно перевели начало первой проповеди Гавацци, чтобы показать, какое значение имела в ней выходка против статуй. Как видите, она не связана ничем с сущностью речи и составляет эпизод во вступлении, не более. Видно, что оратор сам не придавал большого значения тому, что сделается со статуями иначе он не оставил бы этого предмета так легко, тем более, что толпа была, как видно, очень расположена исполнить совет Гаванни. Мало того -- можно думать даже, что вся выходка против статуй вызвана была предыдущими толками и расположениями, распространенными в народе. Народу нужен непременно -- если не сам враг, то хоть статуя, портрет его, какой-нибудь вещественный предмет, над которым бы можно было излить свою злобу, утолить мщение. В Сицилии памятники Бурбонов были разрушены; и Неаполе народный энтузиазм мог стремиться к тому же. Гавацци не был, разумеется, наклонен порицать это движение; но, как умный человек, он понимал, конечно, и то, что из подобных подвигов не выйдет ничего особенно благодетельного для итальянской свободы. Вот почему он так легко коснулся этого предмета и так же быстро и даже неловко отошел от него, как и приступил к нему. Не так поступал он в других случаях -- когда, например, говорил о форте Сент-Эльме: там он умел добиться положительных результатов.26}

Анализируя существенную часть первой проповеди Гавацци, мы находим в ней необыкновенное и практичное уменье говорить о том именно, что нужно, и так, как нужно в данное время и при данных обстоятельствах. В первые дни освобождения неаполитанцы, естественно, преданы были чувству радости и уже наклонны были думать, что все кончено, что им остается только наслаждаться свободой, пришедшей к ним так легко, таким чудесным образом. Сам Гарибальди считал чрезвычайно важным внушать им, что дело еще не кончено и что от них требуются новые усилия для прочного утверждения свободы Италии. К этому же самому внушению прежде всего обращается и Гавацци. Он очень искусно затрогивает чувство своих слушателей, указывая им на братскую помощь, полученную ими самими от прочих сынов Италии, и затем убеждает их в необходимости продолжать до конца борьбу за свободу, помогая освободиться тем, которые еще остаются в порабощении. Но так как неаполитанцы вследствие долговременного угнетения сделались очень недоверчивыми к самим себе и вследствие того, как всегда бывает, довольно равнодушными к тому, что не прямо их касается, -- то Гавацци с особенною настойчивостью толкует им о том, какая великая сила заключается в единстве, каким образом разделение может сделаться препятствием к успеху и погубить даже то, что приобретено. Оратор заклинает своих слушателей приняться за дело самим, не надеясь на помощь со стороны, и считать за свое дело -- дело всей Италии, а не одного Неаполя или Сицилии. Наконец, он указывает даже на средства, которыми можно постоянно поддерживать в народе бодрость и деятельную любовь к свободе; говоря об этих средствах, Гавацци обращается к женщинам, к священникам, к газетам. Заключение его речи составляет нечто вроде славословия единству Италии, Гарибальди и Виктору Эммануилу.

Таков состав первой речи Гавацци, которой начало перевели мы выше. Увещания его нередко переходят в обличения, и тут он восстает всего более против недостойного духовенства и против папы-короля: предмет, как видим, опять-таки первой важности, вполне заслуживающий, чтоб им заняться в самой первой проповеди, обращенной к освобожденному народу в Неаполе. Но как в этом случае, так и в других Гавацци отличается удивительным искусством говорить народу истинную правду, не раздражая его страстей. Стоит прочесть, например, как он доказывает неаполитанцам, что они ничего не могли бы сделать одними собственными силами, без других итальянцев, и что потому опыт, справедливость и благодарность требуют, чтобы и они в отношении к другим действовали так же, как другие для них. Сказавши, что "единство мысли и действий составляет для них долг благодарности и что его требуют как их интересы, так и необходимость", оратор продолжает:

"Несколько месяцев тому назад я слышал уже о революционном движении, возникавшем в Неаполе; потом восстание явно произошло в Сицилии. Скажем откровенно: Сицилия восторжествовала ли одними собственными силами? Ясно, что нет. Движение сицилийское было горячо, благородно, сильно, готово на все, до излияния последней капли крови; но, будучи одни, герои сицилийские изнемогли бы пред организованной силой ненавистного Бурбона! И вы сами, дети Везувия, хотя вы выстрадали все, что только душа, сердце и тело человеческое могут выстрадать при гнусном правительстве, справедливо названном "отрицанием бога", то есть правительством сатаны, воплощением самой геенны в образе Фердинанда и Франциска, -- вы сами могли ли бы одни совершить ваше законное мщение? Могли ли бы вы одни низвергнуть престол этого демона и избавиться от ненавистного ига разбойников и палачей?.. Нет... Кто принес торжество сицилийскому восстанию? Кто увенчал триумфом неаполитанскую революцию? Человек... нет -- ангел, посланный от бога, герой Гарибальди (в толпе: "Viva Garibaldi!"). Без Гарибальди страна Обеих Сицилии до сих пор еще находилась бы в цепях. К нему, к нему обращается признательность сердец наших. Да здравствует Гарибальди! (Толпа несколько раз повторяет тот же крик.) А кто сопутствовал Гарибальди в его сицилийской экспедиции? Кто сопровождал его через Калабрию до самого Неаполя? Молодежь итальянская... из всех итальянских провинций, не исключая ни одной... Они услышали -- эти храбрые юноши -- стоны страдальцев, клики восстающих, и они пожертвовали по большей части своим спокойствием, своими удовольствиями, цветом своей юности, богатством, удобствами, роскошью, развлечениями... Они бросились на призыв Гарибальди, имея в виду -- не награды, не почести, не места, а страдания, изнурения, недостатки... И они восторжествовали! От высадки в Марсале28 до въезда в Неаполь поход нашего Гарибальди был постоянным триумфом... И он всегда будет торжествовать, потому что в его лице выходит на битву сама храбрость, честь; справедливость, одним словом -- дело божие, -- так как дело народа есть дело божие! Да, бог всегда дает победу своему посланнику! (Рукоплескания.)

Ну, так вы видите, -- все части итальянского нашего отечества выслали вам избавителей, и с их помощью ваши либеральные люди и ваша национальная гвардия могли произвести чудеса храбрости... Это освобождение, пришедшее для вас из других итальянских земель, налагает на вас священнейший долг благодарности. Вы не можете отплатить этот долг -- ни стихами, ни песнями, ни музыкой, ни спектаклями, ни балами, ни праздниками, ни обедами... Нет, вы его выплатите -- легионами, ружьями, лошадьми и пушками; выплатите, сражаясь сами, в свою очередь, за остальные итальянские земли, еще находящиеся в порабощении ("Брависсимо!.. Viva Italia! ")... Кто сражался за вас -- требует теперь, чтобы и вы сражались за него! Прислушайтесь к выговору волонтеров, которыми полон теперь ваш прекрасный город: вы без труда узнаете в них пьемонтцев, генуэзцев, детей этих счастливых провинций, свободных со дня конституции Карла Альберта.27 Если бы они сказали себе: "Вот уж двенадцать лет, как мы наслаждаемся свободой; что нам за надобность жертвовать собою для сицилийцев и неаполитанцев?" -- вот у вас бы и не было помощи пьемонтцев и генуэзцев!.. А вы слышите их выговор... Вы слышите также этих ломбардцев, романьолов, тосканцев, сделавшихся свободными после присоединения их провинций к новому Итальянскому королевству. Если б они сказали себе: "Мы теперь соединены с Пьемонтом, мы пользуемся итальянской свободой, нам нечего хлопотать об освобождении Неаполя и Сицилии", -- тогда имели ль бы вы их помощь?.. А венецианцы? Прислушайтесь к их акценту, или лучше -- к нескольким акцентам волонтеров этой бедной, злосчастной, измученной, умирающей, но всегда благородной и великодушной Венеции. "О, я еще до сих пор в цепях, -- взывает она к вам, -- я терзаюсь под игом австрийца... но при всем том я посылаю цвет моей молодежи на освобождение Неаполя и Сицилии, чтобы Сицилия и Неаполь, в свою очередь, пришли освободить во мне бедную мученицу, некогда царицу Адриатики!" (В толпе восторженные клики за Венецию.)

Итак, по чувству признательности необходимо соединиться всем в одном национальном чувстве... А наше национальное чувство заключается в этом лозунге: Италия -- свободная от Альп... не до Адриатики, но от Альп до Лилибея... Вся, вся, вся... независимая28 от иноземцев, кто бы они ни были... (Рукоплескания.)

Впрочем, если бы признательность и не говорила в сердцах всех, то интерес нам скажет то же самое. Интерес-то уж всякий соблюдает... Фома Аквинский говорит, что без интереса мы даже и бога не любили бы. "Почему мы ему служим и его любим? -- спрашивает великий учитель. -- Потому, что ждем от него царства небесного". Таким образом, даже в отношениях наших к богу замешивается в дело интерес. И так как насчет этого пункта нам всем легко согласиться, то я скажу, что мы теперь должны быть все итальянцами, даже просто для нашего интереса. Итальянцы открыли наконец великую истину, что чем теснее связь между нациями, тем крепче и связи между гражданами каждой отдельной страны, и что ежели народы не соглашаются между собой, так и выходит то, что было в 1848 году, когда кроаты были против венгров, венгры отчасти против итальянцев, а кончилось тем, что Австрия опять все положила себе под ноги...29 Да, горе тому, кто не знает своего долга и своей доли в общем деле... А общее дело у нас у всех одно. Мы хотим создать Италию? Будем же все за одно, составим один народ! Апостол Павел говорит нам, что когда один член тела болен, то и все другие страдают из-за него. Не трудно же нам понять, что если Венеция остается в рабстве, если часть римских земель в угнетении, -- то Италия еще не есть Италия, и что нам необходимо ныне же разорвать последние цепи, которые ее сдавливают. Дело идет о наших интересах: ежели оставить антонов огонь в каком-нибудь члене тела, хоть бы в мизинце, он мало-помалу охватывает кисть, руку, плечо, все тело -- и человек умирает... Так и тут: оставьте Венецию порабощенною -- вся Италия снова впадет в порабощение!.. Итак, наша же польза требует, чтобы мы. сделались свободными все, и мы будем свободны все!..

Ждать, чтобы другие устроили Италию, -- это было бы слишком многого ждать, друзья мои! Италия слишком страшна для дипломации, чтобы дипломация стала хлопотать для нее. Надо устроить ее самим нам, уж не по-виллафранкски, а по-итальянски, друзья мои... Это значит, что нам не нужно Итальянского союза, а нужно единство -- единство, а не союз.30 Под союзом надо разуметь конфедерацию -- с папой, Франческино Бомбичелло (в толпе: "Так!"), 31 великим герцогом тосканским, императором австрийским и Виктором Эммануилом, -- все вместе... Милое соединение -- не правда ли, друзья мои? В старину отцеубийц зашивали в мешок с петухом, собакой, обезьяной и змеей... Славное собрание!.. Виктор Эммануил никого не убил, и между тем его хотели усадить гораздо хуже, чем с петухом, собакой, змеей и обезьяной; хотели связать его с императором австрийским, великим герцогом тосканским, Бомбичелло и папою-королем!.. О-го!.. (Рукоплескания.) 32