Вызвав затем в слушателях еще несколько восторженных восклицаний в честь Гарибальди и несколько новых проклятий Бурбонам, Гавацци приступает к главному предмету своей речи -- к опровержению несправедливых претензий тех, которые хотели бы от единого присутствия Гарибальди в Неаполе чудесного и мгновенного исцеления всех прежних зол.37
"С теми, кто хочет всего вдруг, -- говорит оратор, -- я объяснюсь просто. Представьте себе болото, обширную топь близ берега моря: вода там стоячая, из тины подымаются гнилые, смертоносные миазмы; нужен ток воды, чтобы очистить это болото. Знающий человек заготовил этот ток воды в особом резервуаре; он подымает шлюзы, поток устремляется вперед, падает на болото и бежит к морю, унося с собою миазмы и гниль... Но когда вода сбежала, вы находите на земле камни, песок, всякую дрянь, которую нанесла с собою вода в своем стремлении... Тогда является искусный инженер, гидравлик, человек, который велит очистить пространство от всего лишнего и устраивает для потока постоянное ложе, уничтожая таким образом болото и избавляя местность от зловредных миазмов. Приложите это к Неаполю. Под правлением, заслужившим название "отрицания бога", -- Неаполь представлял болото, грязную топь, полную гнили, зловония, удушья, смерти... Нужен был поток оживляющий; он был готов в итальянской идее... Пришел человек Варезе и Калатафими38 и поднял шлюзы: поток устремился на болото -- и с того самого места, где плесневел бурбонизм, к нам явилась свобода. (Рукоплескания.) Но свободный поток оставил и здесь после себя песок, камни, всякую дрянь -- это вчерашние и утрешние либералы, либералы для своего чрева!.. ("Хорошо!") Теперь придет гидравлик, который все это устроит..."
Но чтобы устройство это было возможно и удобно, Гавацци требует от всех неаполитанцев истинного содействия общему делу. "Знайте, -- говорит он, -- что отечество не создается песнями, гимнами, стихами, праздниками, иллюминациями, но основывается самоотвержением, совокупностью самоотвержений всех и каждого, потому что тогда каждый способствует осуществлению того, чего желают все". Далее, развивая свою мысль, Гавацци сильно и язвительно нападает на тех либералов, которые только и хлопочут о том, как бы получить место при новом правительстве, и, не получая ничего, вдруг оказываются недовольны новым порядком и сбивают с толку даже патриотов искренних. Пространно доказывает он всю естественность того, что вековое зло не могло быть совершенно уничтожено в несколько дней, но что уже самая возможность приступить к реформам, данная Неаполю вместе с избавлением от Бурбонов, составляет великое приобретение. Далее он переходит к тем, которые недовольны оставлением на местах многих из прежних чиновников-бурбонистов. Здесь Гавацци различает бурбонистов на три разряда: бурбонистов-палачей, как он называет, -- которых нужно непременно притянуть к общественному суду и которые не заслуживают никакой пощады, умеренных, которые были усердными исполнителями бурбонских приказов и которых нужно отстранить, если они занимали видные места, но не преследовать; и бурбонистов равнодушных, которых вовсе не нужно трогать. Мысль свою Гавацци объясняет таким образом: "Они служили в канцеляриях и судах, на низших должностях, писали, что им прикажут, но не были ни в чем виноваты, потому что перо переписчика ведь не рассуждает: оно принадлежит тому, кто платит; если это Бурбоны, оно пишет: "Да здравствуют Бурбоны!", если Гарибальди -- "Да здравствует Гарибальди!" Поэтому нечего и заниматься ими; таких людей множество во всех странах, и если бы всех их менять при каждой перемене правительства, так пришлось бы делать множество несчастных и сверх того производить каждый раз остановку и путаницу в ходе дел... Вон в Америке каждые четыре года меняют правительство; как же сделываются с чиновниками? Ставят на все самостоятельные и важные места людей, преданных новому правительству, а остальных не трогают: они будут делать, что им прикажут..." Но тем с большею силою восстает Гавацци на людей, которые "5 сентября бегали за Бомбичелло в пьедигрота, -- плакать там с ним перед мадонною,39 a при вступлении Гарибальди в Неаполь бегали с криками: "viva Garibaldi!"... Против этих господ возбуждает он общественное негодование, их считает одним из главнейших неудобств, оставшихся после "очищения болота". "Я не могу доверять, -- говорит он, -- когда вижу украшенную национальными знаменами вот эту церковь или когда встречаю на улице человека с известного рода усами, за версту обличающими старинного сбира, и в то же время с трехцветной кокардой... (Народ аплодирует.) Настоящему либералу не надо выставляться, не надо показывать кокарды, потому что его и так узнают, и поверьте -- чем больше у человека кокарда, тем меньше любви к свободе".
Далее, согласно с видами всех передовых людей Италии, Гавацци говорит в пользу соединения с Пьемонтом, советуя для этого оставить все мечты об автономии и пожертвовать на этот раз даже республиканскими тенденциями. "Республика! -- восклицает он, -- а где же республиканцы? Ведь не республика республиканцев делает, а они должны образовать республику... Ну, а республиканца истинного, по сердцу, по душе, подвигам и жертвам, республиканца по строгой добродетели и по скромным требованиям, -- я знаю в Италии одного, это Иосифа Гарибальди... И Иосиф Гарибальди не хочет республики!.." Продолжая затем убеждать всех в необходимости единства для безопасности и силы Италии, Гавацци заключает речь обещанием поговорить на другой день подробнее о самой форме присоединения к королевству Италии и оканчивает виватами Гарибальди и возгласами против Бурбонов. Народ, увлеченный его словами, разражается неистовыми криками, которые продолжаются еще долго спустя после того, как проповедник сошел с своей кафедры.
Третья проповедь Гавацци посвящена рассуждению о немедленном и безусловном присоединении к Пьемонту и о том, как народ должен всегда быть настороже против реакции. В этой речи видно большое недоверие проповедника к туринскому министерству (которое действительно в эти самые дни хлопотало о том, как бы остановить Гарибальди) и уверенность, что правление Гарибальди в Неаполе должно как можно дольше остаться независимым от всяких посторонних влияний. Это особенно выражает он, характеризуя поведение дипломатов и говоря о разрушении форта Сент-Эльмо. Эти два места мы и приведем из третьей проповеди, так как характер и манера проповедника нам уже известны, а сами по себе остальные места представляют чисто местный и случайный интерес.
"Надобно очень желать, друзья мои, -- говорит Гавацци, -- чтобы никто не явился портить наши дела. Успехи Гарибальди слишком велики для того, чтобы дипломация не пришла от них в беспокойство... а я боюсь этой беззубой, старой дуэньи, которую называют дипломацией. Я боюсь, чтобы она всего здесь не изгадила. Судите сами, как она злонамеренна: в прошедшем году в Средней Италии мы хотели присоединения тотчас же, потому что боялись потерять время и не успеть получить в короли Виктора Эммануила. Видя это, дипломация водила и волочила нас одиннадцать месяцев и заставила ждать присоединения от 27 апреля 1859 до 18 марта 1860 года.40 Вот как она работала для нас, эта старушка дипломация!.. Она надеялась, что мы соскучимся, что сделаем какое-нибудь яркое преступление, какой-нибудь промах, способный возмутить общественный порядок и дать ей повод вмешаться и привести дела к старому положению...
Но, по счастию, мы уже знакомы с этой старушкой. И мы сказали ей: "Прочь! Мы ничего знать не хотим из твоих готических ухищрений!" И мы создавали Италию и присоединение -- в терпении, спокойствии и порядке... А здесь и в Сицилии дипломация действует наоборот: она хлопочет, чтобы привести народ к безотлагательному присоединению, -- потому что она знает, что ежели народ на это согласится, и согласится сейчас же, то революция не пойдет дальше теперешней черты и, следовательно, Италия не будет единою...
Друзья мои! Только революция может "создать Италию", а дипломация никогда ее не создаст. Если революция создаст Италию, дипломация принуждена будет признать ее, как совершившийся факт; но если мы сами не создадим Италию, дипломация разделит нас еще раз и не допустит единой Италии, потому что слишком боится ее... ("Хорошо! Браво!") Итак, между Гарибальди и дипломацией -- целая пропасть... Гарибальди представляет собою нашу победоносную революцию, которая означает -- восстановление прав народа против злоупотреблений властителей... А дипломация означает -- восстановление прав герцогов и короля против прав народа... (Единодушные крики одобрения в толпе.)
Вот почему, -- заметьте, до чего простираю я революционную щекотливость, -- вот почему для меня подозрителен теперь даже приход к нам пьемонтских отрядов. Эти отряды, везде желанные и принимаемые с радостью, здесь, в эту минуту, представляют странное противоречие самой же пьемонтской политике, обнаруженной относительно Средней Италии. Там, как скоро дело пошло о присоединении, Виктор Эммануил отозвал своих королевских комиссаров из Флоренции, Болоньи, Пармы, чтобы не сказали, что присоединение было при-советовано, вызвано, вытребовано королевскими комиссарами... Теперь -- возможно ли, чтобы дипломация не сказала: "Неаполитанцы вотировали присоединение, потому что в Неаполе было много пьемонтских полков!" Это, конечно, дало бы право думать, что тут было принуждение и насилие, между тем как мы хотим быть свободными и мы действительно свободны, так как желание присоединения никем не было нам навязано, -- неаполитанцы хотели его еще до прихода Гарибальди и теперь хотят его своей царственной народной волей".
В этой-то проповеди, предостерегая народ от реакции, Гавацци требовал разрушения форта Сент-Эльмо, Castello dell 'Carmine и Castello dell'Nuovo. Доказав, что они не могут служить достаточной защитой для города, и указав на пример Англии, оборону свою полагающей не в укреплениях, а в кораблях, Гавацци советует немедленно представить диктатору адрес, требующий очищения фортов и дозволения разрушить их. Побуждая народ к исполнению этого совета, Гавацци говорит: