Вместе с известием о смерти Юленьки2 я получил известие от Трубецких, что Ниночка больна гриппом, а у Ванечки золотуха. Если Ниночка до сих пор жива, то, вероятно, уже и выздоровела: грипп не такая болезнь... Но золотуха Ванечки ужасно меня беспокоит. Ради самого милосердого господа, умилосердитесь, тетенька!.. Не сердитесь на меня или по крайней мере не переносите своего гнева на других моих братьев и сестер. Займитесь им 1* решительно, не пожалейте ничего, возьмите у Трубецких деньги, назначенные для меня и которые они мне уже предлагали получить. Мне они не нужны: пусть идут на леченье Ванечки. Я не могу вспомнить без ужаса хромой, слепой и увечной Вареньки, семь лет страдавшей так невыносимо. Что, если у Ванечки будет то же? Неужели еще этим господь накажет меня и Вас? Неужели наша семья должна приносить только несчастье всякому, кто принимает в нас участие?.. Употребите все средства, не переставайте лечить его, пока не выгоните совсем этой ужасной болезни!.. Спросите, может быть, есть какие-нибудь даже простые средства. Михаил Фролович3 сказывал мне, что он вылечился от золотухи в руке, прикладывая к ней творогу... Во всяком случае, пожалуйста, не пренебрегайте этой болезнью: все наши бедствия начались с того, что слишком беспечно смотрели сначала на болезнь мамаши, которой она страдала столько лет. Напишите мне, в каком положении болезнь Вани, какие части тела поражены, опишите весь ход болезни... Меня терзает это ужасное обстоятельство!..

Смерть Юленьки -- эта капля в чаше наших горьких бедствий -- перелила через край. Невыносимо тяжко мне было это известие, и бог знает, что бы было со мной, если бы я получил его не во время болезни. Но изнурение телесное препятствовало слишком сильным движениям души, и вместо отчаянной тоски только тихая грусть, даже с успокоительными слезами, была следствием поразительной вести... Да, я понимаю Вас, совершенно понимаю, милая тетенька, понимаю даже то, что Вы сами, может быть, не решились бы написать ко мне, говоря об этой смерти...2* Но Вы знаете -- мы были в таком положении, что выбор был невозможен... Не могли мы отвергать хорошего, не имея в виду лучшего!..

До сих пор я ни строчки не писал Вам о себе; да и что писать? Если я Вам пишу, Вы уже ясно видите, что я, стало быть, жив и даже, в некотором смысле, здоров... Чего же больше? Право, я не знаю... Спросите, я отвечу как могу... Впрочем, кого же может интересовать теперь моя бедная, жалкая жизнь!..

Для меня теперь решительно все равно, что праздник, что будни, и потому я чуть было не позабыл поздравить Вас с праздником. Желаю Вам провести его весело и благополучно. Если Вам будет грустно, вспомните, что и я тоскую здесь и хотел бы плакать, горько плакать -- да не могу, к несчастью...

Желаю всего хорошего тебе, мой друг Михаил Иванович!.. Надеюсь, что ты здоров и весел.

Узнайте, пожалуйста, не сердятся ли на меня Прутченко? И получили <ли> они последнее письмо мое, о котором я Вам уже писал прежде...

Ниночке ничего теперь не пишу: не могу еще много писать: очень слаб после болезни... Получаете ли письма от Катеньки? Я получил одно и отвечал ей и Ренненкампфу.4

Н. Добролюбов.

1* Ванечкой.

2* То, что не следовало отдавать детей чужим людям.