Выезд мой из Нижнего оставил по себе кровавый след, от почтовой конторы до главного дома1* на ярмарке. Это -- явление весьма замечательное... Только что на ярмарке остановились мы пред почтовым отделением, как кондуктор заметил, что под ногами одной лошади образовалась кровавая лужа и далеко позади тянулся след крови. Ямщик подбежал к лошади, поднял ей ногу, посмотрел, почавкал, почесался, потом задумчиво-раздраженным тоном спросил другого ямщика: "Егор! Никак лошади-то вчерась раковину подымали?" -- "А что?" -- "Да вот этой лошади?" -- "Что?" -- "Раковину ей никак подымали?" -- "Когда?" -- "Да вчерась, без меня". -- "Подымали".-- "Эх, голова, что ж ты мне не сказал? Я бы ее запрягать не стал". -- "А я почем знал..." Разговор в этом роде обещал протянуться до тех пор, пока лошадь истекла бы кровью, что сам ямщик заметил тотчас. "Эк-то 2* она часу не простоит, -- говорил он, -- вся кровью изойдет". Действительно, кровь текла ручьем из ноги лошади, и, пока мы стояли на месте, я думаю, с ведро ее вытекло... А мужики все стояли и рассуждали, подымая и щупая ногу у лошади. Наконец я сказал кондуктору, чтобы он велел поскорее выпрячь лошадь, потому что ехать на ней нельзя. Кондуктор крикнул, и лошадь мигом была выпряжена, отправлена куда-то, и на место ее явилась другая. На свежих лошадях доехали мы скоро до Орловки, потом до Черноречья, потом до Золина, потом до Красного села и т. д. Станция за станцией менялись очень быстро. До Владимира я ехал один в четырех каретах, из которых одна была десятиместная, две шестиместных и одна четырехместная,3* так что не только для каждой руки и ноги моей могло быть особое место, но даже если бы я хотел все свои пальцы разместить по особым комнатам -- и то бы достало... От Владимира ехала со мной одна барыня с сыном-гимназистом, и потому я считал уже себя несколько стесненным, хотя не имел ни малейшего повода обижаться нарушением какого-нибудь из моих прав. Здоровье мое было во всю дорогу в наилучшем положении. Спал я отлично большую часть пути. Впрочем, можно уже, кажется, и кончить это письмо. Другая его половина подлежит Фавсте Васильевне, которой не замедлите ее передать.
Н. Добролюбов.
Нельзя ли как-нибудь передать от меня земной поклон тетеньке Фавсте Васильевне?4* Вы бы меня чрезвычайно этим обязали...
1* Главного почтового дома.
2* Этак-то.
3* Он ехал с почтою; ее возили тогда из Нижнего в Москву в карстах, имевших места для пассажиров.
4* Тут начерчена фигура мужчины, лежащая вдоль строки, то есть изображен земной поклон Николая Александровича Фавсте Васильевне.-- Письмо его к Фавсте Васильевне начинается тоже шутливым сообщением, что он посылает ей земной поклон в искупление своей вины перед нею. Но то, что кажется ему забавно, было во мнении Фавсты Васильевны серьезной виной; да и Варвара Васильевна, наверное, находила, что он виноват перед ее сестрой.
129. И. И. СРЕЗНЕВСКОМУ
19 сентября 1867. Петербург
19 сент.