Миша! Милый мой друг! Письмо твое страшно.1 Ты весь в каком-то лихорадочном, отчаянном положении. Неужто такая полная безотрадность господствует во всем, что окружает тебя? Неужто ни души живой нет, ни одного существа мыслящего или способного к мысли не встретил ты там? Грустно верить этому, Миша. Ты ничего не пишешь о гимназистах: разве ты не сблизился с ними? Разве не старался пробивать хотя в некоторых из них кору ковенской пошлости и апатии? Ради бога, Миша, напиши мне об этом подробнее. Ведь ты знаешь, что вся наша надежда на будущие поколения. Было время, и очень недавно, когда мы надеялись на себя, на своих сверстников; но теперь и эта надежда оказывается неосновательною. Мы вышли столько же вялыми, дряблыми, ничтожными, как и наши предшественники. Мы истомимся, пропадем от лени и трусости. Бывшие до нас люди, вступившие в разлад с обществом, обыкновенно спивались с кругу, а иногда попадали на Кавказ, в Сибирь, в иезуиты вступали или застреливались. Мы, кажется, и этого не в состоянии сделать. Полное нравственное расслабление, отвращение от борьбы, страсть к комфорту, если не материальному, то умственному и сердечному, -- делает нас совершенно бесполезными коптителями неба, не годными ни на какую твердую и честную деятельность. Ты можешь подумать, что все это я пишу о тебе, желая упрекнуть тебя в том, что ты так упал духом. Да, пожалуй, относи и к себе все, что мной сказано: я тебя не исключаю из этой характеристики нашего поколения. Но поверь, что я никого не исключаю из нее, и всего меньше себя. Разница между нами, в отношении к нашей спячке, не очень велика. Один спит 24 часа в сутки, другой -- 23 часа и 59 минут, третий -- 23 часа и 59 минут с половиной, с четвертью, с осьмушкой и так далее, но поверь, что разница нейдет дальше одной минуты. При виде великих вопросов, подымаемых жизнью, при заманчивой перспективе трудной и горькой, но плодотворной деятельности, ожидающей новых тружеников, при воспоминании о великих уроках истории -- пробуждается иногда какая-то решимость, шевельнутся проклятья, разольется сладкое чувство человеческой, идеальной любви по всему организму, -- но все это тотчас же и замрет, не успевши выразиться даже и в слове, не только на деле. И это не только в себе замечаешь; то же самое делается и с другими, кого любишь и уважаешь за благородство и честность, на кого мы, бывало, возлагали наши лучшие, святейшие надежды. Я хотел бы тебе написать много и горячо о той мрачной, бессильной, ожесточенно-грустной тишине, которая господствует теперь между нашими лучшими людьми, после тех неумеренных надежд, каким предались три года тому назад... Но я не пишу потому, что на письме такие вещи могут быть дурно поняты, и притом я не знаю, до какой степени не похожи на господина Шпекина2 ковенские и прочие почтари. Неприятно было бы, если бы задушевное описание, с помещением других лиц, попало бы, вместо тебя, черт знает к кому.
Не в одном Ковне тяжело и грустно, мой милый Миша. Горько и здесь, горько и в Москве, горько и в Казани. О Москве я знаю, да и ты, верно, знаешь, по Бордюгову, о Казани рассказывал мне Паржницкий, уволенный из Казанского университета и приехавший сюда для поступления в Медицинскую академию, что ему, кажется, не удается. И он значительно укротился против прежнего. Но все-таки он моложе сердцем, он более полн надежд и энергии, чем мы с тобой и с Ваней Б.1* Это значит, что на нем не легла мертвенная апатия русского крепостного народа, как легла она на нас всех. Он, между прочим, недоволен тобой, хотя и не говорит решительного суждения, подобно Михайловскому и Щеглову, узнавшим о твоем письме к брату в Казань.3 Ты в горькую минуту написал ему о Сахарове,4 прося его поклониться этому мерзавцу, поблагодарить его и т. д. Все это было принято за чистую монету, не исключая и фразы вроде того, что наставления Ив. Ал--ча были тебе очень полезны и что ты каждый день на опыте убеждаешься все более и более в их справедливости. За это на тебя воздвигалось негодование вроде того, как на меня за то, что я валялся в ногах у Давыдова.6 Я, разумеется, выслушал все обвинения на тебя довольно хладнокровно, потому что находился еще под свежим впечатлением некоторых писем твоих, читанных мне в Москве Бордюговым. (Ты, надеюсь, за это не рассердишься?)2* Впрочем, и не зная твоих писем, я бы не смутился от нелепого обвинения.3* Мне странно и жалко всегда смотреть на людей, которые ни на какой степени сближения не могут найти в душе своей достаточно доверия к человеку. Им4* все нужно казаться хорошим, нужно употреблять условные учтивости и приличия, нужно танцевать на фразах. Ты можешь, кажется, скопить5* себя для них, и все-таки они будут подозревать тебя, если какой-нибудь дурак скажет им, что ты в связи с их женами. Паржницкий еще лучший из них, да и самое недоверие к людям в нем можно извинить теми гадостями, какие случалось ему вытерпеть на своем веку. Но другие... Вообрази, например, что Щеглов (до сих пор не отдавший мне 90 целковых) писал обо мне Турчанинову и Паржницкому, что я вошел в дружбу с генералами, с бароном Корфом,8 что я, подделываясь под их образ мыслей, сочиняю статьи, в которых ругаю нашего общего любимца из Вятки6* и его образ мыслей, и что для вящего позора подписываю под такими статьями имена своих товарищей, именно Турчанинова и Александровича.7* Турчанинов смутился этим и, не имея под руками "Современника", спрашивал Михалевского,7 правда ли это, Мих--й передал ту же просьбу с вопросом Сциборскому, а Сциборский разузнавал от Ник. Михайловского, который передал обо всем мне. Паржницкий просил у меня "Современник", чтобы поверить истину слов Щеглова. Скажи на милость, не потеха ли это?
Спеша отослать письмо, не распространяюсь о многом, о чем бы хотел говорить с тобой. Пиши мне, ради бога. Это может облегчать душу нам обоим. Советую тебе перемещаться из Ковна: если не будет лучше, то не будет и хуже, -- а между тем разнообразие оживит тебя, а впоследствии может и пригодиться.
Пиши теперь на мое имя -- на углу Литейной и Бассейной, в доме Краевского (бывшем Норова). Я живу с Некрасовым, в одном доме и почти в одной квартире.
Н. Добролюбов.
1* Бордюговым.
2* В этих письмах высказывалось подозрение против Николая Александровича.
3* То есть: не подумай, что я принял обвинения против тебя холодно, по досаде на тебя; нет, чтение твоих писем не ослабило моего расположения к тебе.
4* То есть для того, чтобы удовлетворить их.
5* Оскопить.