17 дек.

Счастливец ты, мой хохол, непростительный счастливец! Лирическое письмо твое1 показало мне, сколько в тебе жизни, молодости и увлеченья... Грустно и бессовестно было бы остерегать и разочаровывать тебя, тем более что в моих умненьких рассуждениях ты не мог бы не приметить значительной доли скрытой зависти... Нет, ничего я не скажу тебе, кроме этих стихов:

Покамест упивайтесь ею,

Сей легкой жизнию, друзья...

Ее ничтожность разумею

И мало к ней привязан я...2

То есть, относя к себе последние стихи, я говорю о том -- бове, который пишет остроумные статьи про Жеребцова и Розенгейма,3 и еще более про того Лайбова, который очень способен был к составлению всевозможных указателей.1* Но если ты хочешь знать своего бывшего Колю, своего друга, глупого и незнакомого с жизнью, каким он вполне остался доселе, то узнай, что внутри меня сидит сильнейшая привязанность к этой жизни, soit disant4 ничтожной... Я не задумаюсь признаться, что завидую твоей жизни, твоему счастью. Если б у меня была женщина, с которой я мог бы делить свои чувства и мысли до такой степени, чтоб она читала даже вместе со мною мои (или, положим, все равно -- твои) произведения, я был бы счастлив и ничего не хотел бы более. Любовь к такой женщине и ее сочувствие -- вот мое единственное желание теперь. В нем сосредоточиваются все мои внутренние силы, вся жизнь моя, -- и сознание полной бесплодности и вечной неосуществимости этого желанья гнетет, мучит меня, наполняет тоской, злостью, завистью, всем, что есть безобразного и тягостного в человеческой натуре. Пожалей обо мне вместе с m-me Армфельд;5 если уж она принимает участие в моих желчных выходках, то объясни ей и их источник, скажи, что я, конечно, неспособен был бы к бранчивым писаниям (как ты выражаешься), если бы был, например, на твоем месте, а не был одинок и пустынен (нравится ли тебе это слово?) в целом мире... (Твою далекую дружбу я не ставлю в счет, потому что не могу быть сыт одной отвлеченной мыслью, что у меня есть далекий друг, от которого раз в месяц я могу получить письмо.)

Мои отношения с Терезой все более и более принимают какой-то похоронно-унылый характер, особенно с тех пор, как прекратилась их внешняя сторона. Я понял теперь, что я никогда не любил этой девушки, а просто увлечен был сожалением, которое принял за любовь. Мне и теперь жаль ее, мое сердце болит об ней, но я уже умею назвать свое чувство настоящим его именем. Любви к ней я не могу чувствовать, потому что нельзя любить женщину, над которой сознаешь свое превосходство во всех отношениях. Любовь потому-то и возвышает человека, что предмет любви непременно возвышается в глазах его над ним самим и надо всем остальным миром.

Ни одна не станет в споре

Красота с тобой, --