Да нет ли чего-нибудь от Терезы К.?7 Стосковался я по ней. Перешлите ей записочку, посылаемую в этом письме: я не знаю, куда ей писать теперь, в Дерпт или Псков.

1* Просьбу об отставке.

252. Н. А. НЕКРАСОВУ

23 августа (4 сентября) 1860. Диепп

Диепп, 23 авг.

Плохо, Николай Алексеевич: обрабатываем мы себя без всякого резону! Хотелось бы утешить Вас, да знаю я, что бывают смешны эти запоздалые утешения, приходящие из-за тысяч верст спустя несколько недель, когда уже утешаемый находится совсем в другом настроении или ежели и горюет, то уж по другим причинам, которых утешающий и не подозревает. Ваше письмо1 пришло ко мне за два дня до моего отъезда из Интерлакена; я хотел написать Вам уж из Парижа, увидавшись с Авдотьей Яковлевной. Но в Парюке сказали мне, что она еще 28 июля, то есть накануне того дня, когда Вы писали письмо ко мне, уехала из Парижа. Куда уехала -- никто не мог мне сказать, но я думаю, что -- тотчас по получении Вашего уведомления2 -- она бросилась в СПб. Как-то Вы встретились?

То-то, Николай Алексеевич, много Вы на себя напускаете лишнего! Что это за отчаяние в себе, что за жалобы на свою неспособность появились у Вас? Вы считаете себя отжившим, погибшим! Да помилуйте, на что это похоже? Вы в сорок лет еще сохранили настолько свежести чувства, что серьезно увлекаетесь встречного девушкой, Вы разыгрываете любовные драмы, мучитесь ими сами и мучите других, привлекаете с одной стороны пламенную и чистую любовь, с другой -- горькую ревность, -- и все это принимаете к сердцу так сильно, как я никогда не принимал даже своих преступлений, совершенных подло и глупо... С чего же Вы берете, что Вы отжили? Что же после этого я должен думать о себе? Знаете ли, какие странные сближения делал я, читая Ваше письмо. Я сидел за чаем и читал в газете о подвигах Гарибальди,3 именно о том, какой отпор дал он Сардинскому, когда тот вздумал его останавливать. В это время принесли мне письмо Ваше; я, разумеется, газету бросил и стал его читать. И подумал я: вот человек -- темперамент у него горячий, храбрости довольно, воля твердая, умом не обижен, здоровье от природы богатырское, и всю жизнь томится желанием какого-то дела, честного, хорошего дела... Только бы и быть ему Гарибальди в своем месте. А он вон что толкует: карты-спасительницы нет, говорит, летом, оттого я и умираю... А на дело, говорит, неспособен, потому что стар... Да, помнится, Гарибальди в 48 году был тех же лет, а вон еще он какие штуки выделывает спустя 12 лет. У того, правда, идея, желание сильное, а мы даже и пожелать-то уж хорошенько не можем. Однако же надо сознаться, что сердечный жар-то в нас не угас: судьба девочки нас очень трогает, да и сознание своего безделья тревожит. Отчего же это мы так положительно уверяем, что ни на какое путное дело не способны? Не отговорка ли лености, не туману ли напускаем мы сами на себя?

Вы, разумеется, ссылаетесь на то, что рано стали жить и жечь свои силы. Да ведь их еще все-таки довольно осталось. А что Вы жить-то рано стали, так это именно потому, я думаю, что сил было много, что рвались они наружу, кровь кипела. Вот у меня мало крови, жидка она, так и не жил я и не хотел настоящим образом жить. Что ж из того, что мои силы не тратились? Я и денег много не тратил, а все-таки у меня их мало. Вы растратили много сил и сокрушаетесь, точно миллионер, который потерял 900 тысяч и затем считает себя уже нищим! Да знаете ли, что если б я в мои 24 года имел Ваш жар, Вашу решимость и отвагу да Вашу крепость, я бы гораздо с большей уверенностью судил не только о своей собственной будущности, но и о судьбе хоть бы целого русского государства. Вот как!..

А что дела-то нет -- "да нужно прежде дело дать" -- это ведь пустая отговорка, как Вы сами знаете. Есть Вам дело, есть и применение ему, и успех есть -- разумеется не такой, как для повестей Т.,4 например; да ведь и Вы же далеко не Т., которому каждую зиму надо справить сезончик литературный. Вы знаете, что серьезное дело работается не вдруг и не сразу дается, но зато оно остается надолго, распространяется широко, делается прочным достоянием наций. Посмотрите-ка на< современное движение в Европе: и оно ведь идет тихо, а идет несомненно. Что же мы-то, неужели должны оставаться чуждыми зрителями? Вздор, ведь и мы в Европе, да еще какой важный вопрос теперь у нас решается, как много нам шансов стать серьезно наряду с Европой.

И в это время-то Вы, любимейший русский поэт, представитель добрых начал в нашей поэзии, единственный талант, в котором теперь есть жизнь и сила, Вы так легкомысленно отказываетесь от серьезной деятельности! Да ведь это злостное банкротство -- иначе я не умею назвать Ваших претензий на карты, которые будто бы спасают Вас. Бросьте, Некрасов, право -- бросьте! А то хоть другого-то не бросайте: поверьте, прок будет. Цензура ничему не помешает, да и никто не в состоянии помешать делу таланта и мысли. А мысль у нас должна же прийти и к делу, и нет ни малейшего сомнения, что, несмотря ни на что, мы увидим, как она придет.