Н. Добролюбов. 17 июня

273. H. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ

12 (24) июня 1861. Мессина

12 Мессина, 12/24 июня 1861

Мне было очень жаль, добрый Николай Гаврилович, что мои отношения с самыми близкими людьми становились было на такую точку, на которой они должны были рвать по три раза начатые ко мне письма.1 Незадолго до Вашего предпоследнего письма Обручев писал мне то же самое;2 а Авдотья Яковлевна и послала письмо, да вслед за ним через день пустила в погоню другое -- с комментариями.3 Вероятно, во всем этом виноват был я, и мне остается только просить великодушного прощения. Я и готов это сделать, хотя, к несчастью, не понимаю до сих пор, в чем состоит моя вина. К счастью, последнее мое письмо 4 заслужило Ваше одобрение, и я несколько утешился.

В Вашем изложении изумительных перемен, происшедших в русском обществе во время моего отсутствия, я мало понял. Вспомнил только Ваши же слова: "Все мы очень хорошо знаем исторические законы, а чуть дело коснется до нас, мы сейчас же готовы уверять себя, что мы-то и должны составить исключение".

Впрочем, я рад. Я даже еще прежде Вашего письма приходил в такие расположения, за которые Обручев выругал меня чем-то вроде моветона и иллюзиониста. Но при всех моих благородных расположениях, при всей доброй воле я не потерял способности судить о своих собственных средствах. Жить мне не бог знает как сладко (как и многим другим, вероятно), и если б было такое дело, которое можно бы порешить курциевским манером, -- я бы без малейшего затруднения совершил Курциев подвиг,5 даже не думая, чтобы его можно было ставить в заслугу. Но ведь нужно не это, нужна другая работа, которая мне не под силу -- как нравственно, так главным образом и физически. Вы радуетесь, что начали чувствовать себя "похожим на человека", по Вашему выражению; а я именно чувствую, что на человека-то походить я и неспособен, как Евг. Корш 6 оказался, например, неспособным к изданию журнала. Я знаю, что, возвратясь в Петербург, я буду по-прежнему заказывать у Шармера платье, которое будет на мне сидеть так же скверно, как и от всякого другого портного, ходить в итальянскую оперу, в которой ничего не смыслю, потешаться над Кавелиным и Тургеневым, которых душевно люблю, посещать вечера Галаховых и Аничковых, где умираю со скуки, наставлять на путь истины Случевского и Апухтина,7 в беспутности1* которых уверен, и предпринимать поездки в Красный кабачок,2* не доставляющие мне никакого удовольствия. Что бы там у вас ни делалось, а для меня нет другой перспективы. Я это сознаю слишком ясно, и, может быть, это-то сознание Вы и приняли за досаду в моем письме. Досады никакой не было -- уверяю Вас, было нечто совсем другое. Я решался в то время отказаться от будущих великих подвигов на поприще российской словесности и ограничиться, пока не выучусь другому ремеслу, несколькими статьями в год и скромною жизнью в семейном уединении в одном из уголков Италии.3* Поэтому вопрос о том, сколько мог бы я получать от "Современника", живя за границей, был для меня очень серьезен. Я бы не думал об этом, если б был один, но у меня есть обязанности и в России, и я знал, что при прежней плате за статьи и при перемене жизни я не мог бы вырабатывать достаточно для всех. Ваше упорство не отвечать мне на мои вопросы отняло у меня возможность действовать решительно, и предположения мои расстроились, и, может быть, навсегда.

Вы скажете, что если б мои предположения были так существенно важны для меня, то я не дал бы им расстроиться из-за таких пустяков? Скажете, что при серьезном решении я и писать должен был не так, как Вам писал тогда? Правда, но что же делать, если в моем характере легкомыслие и скрытность соединяются таким образом, что я даже перед самим собой боюсь обнаружить силу моих намерений и начинаю чувствовать их значение для меня только тогда, когда уже становится поздно.

Впрочем, бог с ним, с моим характером. Не подумайте только, ради... ради чего хотите, -- что я Вам делаю упрек. Нет -- Вас упрекать я, вероятно, и никогда бы не подумал, а теперь я нахожусь в таком состоянии, что никого упрекать не могу: я совершенно потерялся и не умею уж различать, что для меня лучше, что хуже. Час тому назад просил, чтобы мне дали пива; не дали и, вероятно, не дадут; что ж, я напился скверной воды и теперь думаю, что, может, это еще лучше.

Все это написалось не знаю зачем: надо бы, собственно, писать только о моем возвращении. А то, пожалуй, Вы, по привычке не дочитывать письма, самое-то главное и пропустите. Чтоб привлечь Ваше внимание, сделаю большой Absatz. Можете с него и начинать чтение письма.