2 окт. 1853 г.

Ваши опасения, Валериан Викторович, что я не скоро соберусь написать к Вам, были как нельзя более справедливы. Инерция моя все так же сильна, как и прежде; дела еще больше, и все дело письменное; не мудрено позабыть старые должки... Да, правда, -- и хлопотать-то не о чем: для Вас, умереннейший из смертных, так хорошо и спокойно в настоящем положении, что, наверное, Вас не забирает особенная охота узнавать положения других, особенно таких отдаленных людей, которые еще притом так редко дают знать о себе. По крайней мере я так сужу по себе: у меня совсем пропала охота узнавать семинарские анекдоты и остроты и т. п. Таким образом думаю я извинить мою невежливость и прикрыть непростительную леность... Кстати -- почему не признаться, если уже начал, что поводом и к этому письму был, собственно, совет профессора Срезневского... Впрочем, прежде отвечу на Ваши вопросы, которые Вы предлагаете мне в своем письме.1 Ответ будет немножко поздний, но -- думаю -- не запоздалый: верно, известия обо мне не с такою же быстротою разносятся по богоспасаемому Нижнему, чтобы Вы уже слышали их из других уст.

Итак, буди Вам известно, что я поступил на историко-филологический факультет и сообразно с тем провожу время свое, день за днем, в занятиях, преимущественно филологических; от 9 до 3 часов сижу на лекциях; потом от 5 1/2 до 7 еще бывает лекция -- по французскому или немецкому языку. Два раза в неделю, во вторник и субботу, бывают классы танцевания, фехтования, рисования и даже нотного пения. Кроме танцевания, ни одно из этих искусств, как у нас называют, не обязательно. Некто спрашивал инспектора, почему не учат музыке, но он сказал, что для этого нужно бы на 60 студентов1* по крайней мере 20 учителей, да и то было бы неудобно... Рисовать учат здесь очень потешно. Пришел я в первый раз в комнату, посвященную рисовальному классу; меня встретил седенький маленький старичок и ломаным русским языком спросил: "Вы рисовать желаете?" -- "Да". -- "Вы никогда не рисовали?" -- "Никогда". -- "Это вам нетрудно будет", -- и дал мне срисовать женскую головку. Я отказался, сказавши, что это трудно. Тогда он вытащил из кучи рисунков какую-то лодочку; я сел, срисовал ее, худо ли, хорошо ли, показал ему; он заметил только, что я больше сделал лодочку... Тем и кончилось... На другой класс -- домик, на третий--домик, на четвертый -- церковь, и пошло, и пошло... и все-таки я ничего не умею начертить; только попусту теряю два часа в неделю и потому скоро, кажется, прекращу эти занятия. Кстати, скажу несколько слов о художественной выставке,2 хотя Вы, как записной любитель, конечно, давно уже прочли о ней множество разнородных толков в газетах. Потому я упомяну Вам об одной только странности: я три часа проходил по залам, в которых расположена выставка, и не соскучился, даже не заметил этого; мало того, я пошел в другой раз и тоже пробыл почти три часа. Не зная толку собственно в живописи, я не был поражен и даже не заметил ничего особенного в двух картинах, заслуживших первые медали.3 Впрочем, эти картины представляют чрезвычайно много разнородных фигур, в которые я не мог всмотреться, потому что народу постоянно было очень много. Всех более мне, собственно, понравились две картины, изображающие смерть Гектора:4 столько горести выражается в лице Андромахи и всех окружающих. И как хорош тут на одной пи картин маленький сын Гектора!.. Потом хороша Эсфирь пред Артаксерксом,5 Перикл со статуей Минервы;6 в другом роде мне очень понравились: игра в носки,7 сцена в погребке8 и особенно -- девочка за книгой...9 Что это за чудный взгляд у этой девочки!.. Она держит пред собой книжку и так лукаво смотрит в сторону! Постоянно пред этой картиной было множество народу, и каждый почти приветствовал ее каким-нибудь милым словцом... Некоторые пейзажи тоже были чрезвычайно хороши... А какие были портреты миленькие! Одна головка целую неделю меня преследовала!.. Еще одна картина воскресения Христова заинтересовала меня своей новостью: спаситель изображен не на воздухе с знаменем в простертой руке, как обыкновенно, а просто он стоит над гробом в прямом положении, с спокойным величием и полуопустив руки...10 Но полно же наконец об этом. Всех номеров на выставке было до трехсот, всего не перечислишь... Итак, по милости этой выставки я должен отложить на неопределенное время некоторые Ваши вопросы. Теперь ограничусь необходимым. Наставники наши, кроме двух или трех, все известны в нашем кружке учеными или литературными трудами. Но как Вы не обязаны знать все, что пишется и печатается на православной Руси, то Вам я назову только Срезневского, Устрялова, Лоренца, Благовещенского и Михайлова (M. M., юриста) на нашем факультете, потом Остроградского, Ленца,11 Куторгу, Брандта, Савича,12 которых мы только созерцаем, а не слушаем, потому что они на математическом факультете. Директор наш И. И. Давыдов... Профессор Срезневский читает славянскую филологию и очень интересуется областными словами. Я представил ему несколько сот;13 он был очень доволен и заметил, что здесь припоминать не совсем удобно,14 а набрать еще можно много. "Так вот, говорит, вы пишите письмо домой, к товарищам, и скажите, чтобы там потрудились". Я ничего не обещал ему, потому что не знаю, как далеко простирается Ваша скромность; но полагаю, что Вы могли бы переслать к нему собранные Вами слова, если только не имеете в виду лучшего употребления их.

Н. Добролюбов.

Я жду от Вас письма в непродолжительном времени. Мы с Вами, кажется, нередко бываем в противоположности, следовательно, если я Вам долго не отвечал, то могу надеяться, что Вы ответите скоро.

1* Первого курса.

20. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

6 октября 1853. Петербург

6 окт. 1853 г.

Просвещенный филологическими наставлениями профессора Срезневского и прочих, я с уверенностью полагаю теперь, что русский язык -- хотя весьма силен, звучен и выразителен, но не имеет достаточной мягкости и нежности для выражения глубочайших чувствований любящего сердца. Как, например, по-русски назову я Вас, папаша и мамаша? Милый, добрый, дорогой, и проч., и проч., и проч. -- все это, согласитесь, выражает слишком мало.1* Поэтому впредь я отказываюсь передавать свои чувства подобными эпитетами и называю Вас просто -- папаша и мамаша, без всяких прибавлений, надеясь, что и эти два слова очень достаточно выражают сущность наших взаимных отношений... Это присказка ведется, сказка будет впереди...