Еще раз поздравляю Вас, мамаша, с днем Вашего ангела, для Вас, может быть, уже прошедшим, когда Вы читаете это письмо, а для меня еще будущим. Повторяю Вам все мои задушевные желания и радуюсь, что у Вас все, слава богу, благополучно. Вчера получил я от Вас письмо2* и деньги...1 Вы слишком меня балуете... Пожалуйста, не думайте, что мне много нужно; здесь все есть казенное и можно даже без большой нужды прожить, совсем не имея денег в кармане. Конечно, круг товарищей получше семинарского,3* но того, что у меня есть, очень довольно. И у меня будет воротник и пуговицы на сюртуке и шинели не хуже других. Даже теплую шинель теперь я могу купить себе. А история Лоренца -- дело обходимое;2 я сам теперь рассудил, что 12 целковых дорого дать за нее. Дело вот видите в чем: Лоренц читает на немецком языке, но на репетициях все должны отвечать ему по-русски и обыкновенно готовятся по его истории. Между тем эта история, по некоторым, как говорят, особенным отношениям, -- не в ходу в институте4* и считается запрещенною: заперта в шкафе и никому из студентов не выдается. Теперь несколько десятков экземпляров можно достать только у Глазунова,3 и здесь-то хотел я купить ее... Но у нас в камере явилось уже две книги, третья скоро будет, и потому особенной необходимости в покупке теперь нет. Притом обстоятельства могут дойти до того, что станут отбирать эту книгу... И приятно и опасно иметь ее... Лучше на будущий год Вы или я сам поищем книги этой на ярмарке...

Вы, кажется, думаете почему-то, что мне мало времени для занятий.5* Напротив, очень довольно, и время это распределено как нельзя лучше. Во-первых, занимаемся мы от 6 1/2 до 8 1/2 утра = 2 часа, потом 6 часов в классе, где пишем лекции за профессорами: это тоже очень важное занятие. Другие не могут записывать со смыслом и вполне и потому вечером еще составляют лекции, у меня же они остаются в том виде, как записаны в аудитории, и потому вечер я посвящаю другим занятиям. Потом время для занятий дается от 3 1/2 после обеда до 5 1/2. Это по следующей причине. Недавно разделили у нас классы новых языков на два отделения: в первом читается литература, во втором -- язык французский и немецкий, потому что в самом деле смешно же слушать толки о члене, о спряжениях тому, кто говорит по-французски или по-немецки. Так после обеда бывают всегда лекции новых языков: от 4 до 5V2 -- литература, от 5V2 до 7 -- язык. Таким образом, в этот промежуток мне остается еще два часа, потому что я хожу на язык. Вечером6* от 7 -- до 8 1/2 = 1 1/2 часа и от 9, после ужина, до 10 1/2 = l 1/2 часа. Следовательно, 7 или даже 14 1/2 часов для занятий, исключая время обеда, чая и ужина. Больше 7 часов в день, кроме классных занятий, я, кажется, никогда не занимался.

Между прочим, в это время я нахожу возможность ходить еще и заниматься в имп. Публичной библиотеке. Недавно был я и в Академии художеств на открытой в этом месяце картинной выставке. Не будучи записным любителем живописи, я, однако же, незаметно пробыл там часа три, любуясь выставленными картинами; да еще думаю еще когда-нибудь сходить туда.

Я думаю, что Ниночка, и Анночка, и Катенька, и Юленька, и Володя, и Ваня -- помнят меня и, следовательно, здоровы, потому что от больных нельзя и ожидать, чтобы помнили... Всем родным -- мое глубокое почтение. Кстати, один из студентов, завербовавших меня в институт, спрашивал все меня, что мои родные, не сердятся ли и пр. Вчера передал я ему, что написала мне тетушка Варвара Васильевна,4 и он заметил: "Должно быть, очень умная женщина"... А между тем он сам (К. П. Феоктистов) -- из кутейников!..

Авдотью Ивановну5 я очень помню и уважаю, но что же писать ей?.. "Не возьму я в толк, не придумаю",6 как говорит Кольцов...

Н. Добролюбов.

NB. Вчера часов в девять вечера услышали мы вдруг выстрел из пушки; предполагая, что вода прибывает, мы не обратили на это внимания, но скоро последовал другой, третий, почти беспрерывно, числом по крайней мере до ста. Ныне сказали нам, что у наследника родился кто-то. Но определенно и официально еще не знаем.

Михаилу Алексеевичу мой нижайший поклон. Что касается наших профессоров семинарии, то я вполне уверен, что лучше их свет не видывал, и все такое... Следовательно, им нечего беспокоиться.7*

1* Эта тяжелая и неловкая шутка -- остроумие в семинарском вкусе. В письмах Николая Александровича, принадлежащих первым месяцам его институтской жизни, встречаются еще два-три места подобного характера.

2* Это было письмо от 27 сент., первое сохранившееся письмо отца и матери.