11 апреля 1854. Петербург
11 апр.
Христос воскресе! мой милый, дорогой папашенька! Христос воскресе, добрая бабенька наша! Христос воскресе, милые сестры, милые братья!.. О, как жаль, что нет еще одного сердца, которому я от всей искренности души, с горячей, святой любовью мог бы сказать: "Христос воскресе!" Но не будем отравлять светлой радости всего православного мира бесплодным сетованием о невозвратно утраченном... Сердце ее с нами, и нам нужно только молиться о ней... 16-го числа, в пятницу, будет сороковой день со времени смерти мамаши: помянем ее, поплачем, но неужели не будем ей сочувствовать в ее чистой, небесной радости? Я уверен, что она теперь радуется, прославляя на небесах воскресшего господа. Будем же и мы радоваться, не оскорбляя ее памяти...
7-го числа, в среду, я получил, папаша, письмо Ваше от 3 апреля и еще получил другое письмо -- от Михаила Алексеевича.1 Я был очень рад, что Вы живы, здоровы и успокоиваетесь, но жалел, что так долго не доходят к Вам мои письма... Я писал к Вам в тот же вечер (25 марта), когда получил Ваше известие, но голова моя была в таком огне, что я не мог продолжать и кончил уже поутру, 26-го числа.2 Но, по особенному случаю, оно не отошло в этот день: директор задержал долго рассыльного, который ходит с письмами, и письмо не поспело в этот день на станцию железной дороги. На другой день почта нижегородская не отправляется, и таким образом письмо было задержано. Я еще посылал Вам письма от 2 и 6 апреля.3 Вчера в семь часов вечера я получил еще письмо Ваше4 и при нем коробочку с десятью рублями серебром. Я было лег после чая спать, чтобы вставать к заутрене, вдруг швейцар отыскал меня в спальне и сказал, что меня спрашивает кто-то, приехавший из Нижнего. Я оделся, пошел и увидел человека1* H. H. Сущева;5 он передал мне письмо и деньги; я спросил, не приказывал ли барин еще чего-нибудь, не дал ли адреса, где он остановился, но оказалось, что ничего больше не было приказано, как только отдать посылку. Я спросил, однако, <где> остановились Сущевы; только едва ли найду их... Да и бог с ними: они меня не знают совершенно; я их только видал несколько раз... Очень утешает меня -- главное -- Ваша заботливость обо мне, мой добрый, дорогой папаша. Право, Вы слишком балуете меня. Я ничем еще не доказал Вам, что так много заслуживаю Вашей любви. Я только могу отвечать на любовь любовью, да и ту не умею выразить Вам как следует...
Сегодня, после заутрени и обедни, мы разговлялись у себя -- сыром, куличом, яйцами, ветчиною. Потом немного соснули; в девять часов опять завтракали, то есть пили кофе с куличом. Все вообще довольно хорошо было... Я вспомнил, как мы, бывало, дома разговлялись, подумал о том, как Вы ныне встретили праздник, как разговлялись мои милые сестры и братья. Напишите мне об этом, пожалуйста, или прикажите написать Анночке или Ниночке...
У нас множество новостей: за обедней, то есть после обедни, читан был ныне манифест, объявляющий о войне с Англией и Францией. Ныне же, христосуясь с директором, мы узнали, что А. С. Норов утвержден министром. Директору нашему прибавили еще звездочку: он получил св. Владимира 2-й степени... На днях у нас произошло необыкновенное рвение на службу отечеству.7 Объявили было подписку в пользу раненых воинов, но так как у нас все народ голый, то подписка не состоялась, и студенты изъявили желание жертвовать собою и просили позволение учиться военному артикулу; директор довел об этом до сведения министра; министр хотел доложить государю... В самом деле, война принимает, кажется, размеры очень обширные. Скоро, говорят, с 15 апреля, Петербург будет уже объявлен в осадном положении. Около Кронштадта ходят английские фрегаты по временам, для рекогносцировки; император беспрестанно ездит в Кронштадт, в Петербурге на крайних пунктах строят батареи. Что-то будет...
Хотелось бы мне отправить это письмо ныне же; не знаю только, успеет ли оно дойти до станции железной дороги к сроку, то есть к одиннадцати часам. Впрочем, поспешу опустить его в ящик: может быть, и отправится. Скоро надеюсь писать Вам много, много... Да подкрепит Вас господь в трудном подвиге. Я вчера не мог удержаться от слез, слушая "Не рыдай мене, мати"... Но ныне я спокойнее... Прощайте, милый, добрый папаша, берегите свое драгоценное здоровье и спокойствие для семьи Вашей, в Вас видящей единственное утешение и опору.
Ваш сын Н. Добролюбов.
Позвольте мне поздравить с светлым Христовым торжеством и Вас, моя добрая бабенька, заменяющая теперь мать для сестер и братьев моих. Я радуюсь, что все-таки не чужой, а родной глаз смотрит за ними. Я верю в доброе сердце Ваше, которое, верно, позабыло теперь все, что и бывало иногда неприятного между Вами и моей матерью... Я пишу Вам смело и открыто об этом, потому что могила все должна примирить и бедные дети не виноваты ни в чем... Ваша любовь, вместе с отеческой любовью и попечениями папаши, загладит для них несправедливость судьбы, лишившей их матери. Бедные братья мои, я думаю, еще не понимают всей силы своей потери: Володя, верно, все хочет ехать в Петербург отыскивать мамашу, Ваня, может быть, и не знает, чего он лишился. Да и кто из них, кроме старших сестер, понимает, что такое смерть? Горько их положение; на Вас лежит священный долг подкрепить, утешить их, заменить им собою любящую и нежно любимую мать. И я уверен, что Вы не откажетесь от этого, не оставите их без внимания... Сердце мое в этом уверяет меня.
Любящий Вас внук Ваш Н. Добролюбов.