Теперь обращаюсь к вам, милые мои сестры; желаю вам встретить и провести светлый Христов праздник сколько возможно весело. Бывало, милая мамашенька так хорошо умела все устроить для нас, теперь этого нет. Что же делать? Не плачьте напрасно, от этого лучше не будет, а учитесь из этого, берите себе пример для будущего... Теперь только поняли вы, как много значит мать для детей, а прежде вы на это не хотели обращать внимания. Будьте же теперь умнее, осмотрительнее, любите, утешайте, покойте доброго, оставшегося нам папашу, единственную нашу опору и утешение, старайтесь, чтобы папаша всегда был вами доволен. Жизнь еще велика перед нами; мы еще можем много видеть и счастья и горестей, и все будет зависеть от того, как сами будете вести себя... Я, впрочем, уверен, что вы все помните наставления мамаши нашей и, под надзором доброго папаши и нашей бабеньки, оправдаете родительские попечения... Вы ко мне пишите, мои милые, больше пишите, и не только Ниночка, а и Анночка, Катенька также должны писать иногда... Ведь должны же вы приучаться к этому: ради бога, не чуждайтесь меня, вашего брата.

Н. Добролюбов.

1* То есть слугу.

48. Ф. В. и М. И. БЛАГООБРАЗОВЫМ

15 апреля 1854. Петербург

15 апр.

Христос воскресе!

Милая моя тетенька! Любезный мой друг, Мишель! Благодарю Вас, мои родные, за Ваше доброе участие в нашем семействе, в моем горе... И еще раз прошу и умоляю Вас, тетенька, защитить бедных сирот от наемного глаза, от непрошеной заботливости чужих, от неосмотрительных распоряжений родных... Заступитесь за них, научите их, говорите за них моему папаше -- ведь я уверен, что он любит своих детей... Напишите мне еще раз: Ваше письмо1 так меня обрадовало; Ваша рука напомнила мне руку матери, которой я не увижу уже никогда, никогда!.. Боже мой! Как жаль, что я не принял ее последнего благословения, что ее последняя мысль была не обо мне, что я не получил от нее никакого наказа, никакого поручения... Видно, слишком велики были ее страдания, что она не хотела даже узнать обо мне, когда было получено письмо мое... Скажите, по-прежнему ли мамаша тревожилась обо мне, не это ли имело влияние на ее расстройство, или она в последнее время уже была спокойнее? В каком положении теперь мои сестры?.. Хозяйство, я думаю, плохо идет? Теперь все будет обходиться втридорога и будет хуже... Тетенька! Сделайте нам благодеяние!..

Н. Добролюбов.

Обращаюсь теперь к тебе, мой друг, с намерением отвечать на твои упреки. Ты бранишь меня за холодность и за романичность в письмах: два упрека, совершенно противоположные. Что я холоден ко всему, ты это знал хорошо. Следовательно, ты не мог от меня требовать большой чувствительности и пылкости, когда ничто не возбуждало ее. Но теперь другое дело... Я раскрою тебе все. Не притворство, не желание выставить напоказ свои чувства водит мною: я удивляюсь, как ты мог это подумать... Я эгоист, я холоден, нечувствителен, но все же я человек, а не скот; а во всяком человеке есть сердце, есть сердечные чувства. Есть характеры, которые горят любовью ко всему человечеству: это пылкие, чувствительные характеры, для которых не слишком чувствительна, однако, потеря одного любимого предмета, потому что у них еще много, много осталось в мире, что им нужно любить, и пустой уголок в их сердце тотчас замещается... Но человек, который ко всему холоден, ни к чему не привязан в мире, должен же на что-нибудь обратить запас любви, находящийся неизбежно в его сердце. И эти люди не расточают своих чувств зря всякому встречному: они обращают его1* на существо, которое уже слишком много имеет прав на их привязанность. В этом существе заключается для них весь мир, и с потерею его мир делается для них пустым, мрачным и постылым, потому что не остается уже ничего, чем бы могли они заменить любимый предмет, на что могли бы обратить любовь свою... Из таких людей и я. Был для меня один предмет, к которому я не был холоден, который любил со всей пылкостью и горячностью молодого сердца, в котором сосредоточил я всю любовь, которая была только в моей душе: этот предмет любви была мать моя. Поймешь ли ты теперь, как много, как необъятно много потерял я в ней! Теперь все в мире мне чужое, все я могу подозревать, ни к кому не обращусь я с полной, детской доверчивостью, ко всякому я желал бы проникнуть в сердце и узнать сокрытые его мысли. Поверишь ли, я часто желал знать, что думает обо мне, какие намерения касательно меня имеет отец мой, какие чувства он питает ко мне; но о матери никогда мне не приходило этого в голову: я знал, что душа ее раскрыта передо мной, что в ней я найду только беспредельную любовь, заботливость и полное желание счастливой будущности... Теперь уже никто не взглянет на меня таким взглядом, полным беспредельной любви и счастья, никто не обоймет меня с такой простодушной лаской, никто не поймет моих внутренних мелких волнений, печалей и радостей... Душа моя должна быть закрыта для всех, да и сам я не смогу с сердечным участьем внимать рассказам других об их внутренней жизни. Все исчезло для меня вместе с обожаемой матерью... Отчий дом не манит меня к себе, семья меньше интересует меня, воспоминания детства только растравляют сердечную рану, будущность представляется мне теперь в каком-то жалком, безотрадном виде; я, как лермонтовский демон, представляю себе,2