...Какое должно быть мученье --
Всю жизнь, весь век без разделенья
И наслаждаться и страдать...3
Знаешь ли, что во всю мою жизнь, сколько я себя помню, я жил, учился, работал, мечтал -- всегда с думою о счастии матери... Всегда она была на первом плане; при всяком успехе, при всяком счастливом обороте дела я думал только о том, как это обрадует маменьку... Мне кажется, что, будь она счастлива, -- я бы тоже был счастлив ее счастьем, несмотря на всякого рода неприятности собственные... Я бы скрыл их от нее -- как доселе скрывал многое, о чем расскажу тебе при свиданье, -- и наслаждался бы с нею вдвоем... И вдруг всего этого лишиться, так рано, так нежданно, так жестоко!.. По крайней мере молитесь о ней, чтобы хоть в небесах она была блаженна, молитесь жарко и часто... Я редко могу молиться, я слишком ожесточен...
Ты скажешь опять, может быть, что я рассуждаю, а не чувствую. Но в том-то и беда моя, что я рассуждаю. Если, бы я мог, как другие, разразиться слезами и рыданиями, воплями и жалобами, то, разумеется, тоска моя облегчилась бы и скоро прошла. Но я не знаю этих порывов сильных чувствований, я всегда рассуждаю, всегда владею собой, и потому-то мое положение так безотрадно, так горько. Рассудок представляет мне всю великость моей утраты, не позволяет мне забыться ни на минуту; я вижу страшное горе во всей его истине, и между тем слезы душат меня, но не льются из глаз. За этим письмом едва ли не в первый раз я плакал. И мне стало легче после этих слез, легче после моих признаний. Не отвергай же их, не бросай на них тени сомнения, ответь мне по-дружески. А то -- ужасное положение! -- опять, как демон, остаюсь я --
С своей холодностью надменной,
Один, один во всей вселенной,
Без упованья и любви!..4
Пожалей меня, подумай обо мне...
Н. Д.