Как я ожидал, любезный мой Капитон Иванович, так и случилось: написать к вам в Кострому1 я собрался очень поздно. Прошу извинить меня... В Петербург еще доселе не писал. Ленюсь напропалую. Целых три недели все читаю здесь "Рыбаков" Григоровича2 и не могу прочитать... Но надобно рассказать еще тебе, как я попал в Нижний.3

На дощанике, который нанял в Костроме, я ехал недалеко, хотя очень долго. Ветер был не попутный. Сначала еще попутный повевал кое-как --мы ехали парусом; потом стих --доехали веслами; потом подул маленький сбоку -- тащились бечевой; наконец поднялся сильный ветер совершенно напротив -- мы совсем встали... На другой день к вечеру кое-как дотащился я до Плеса. Здесь сел на пароход.

На пароходе тут был я в первом классе, вместе с герольдмейстером,4 которого ты очень хорошо знаешь... Тут мы с ним познакомились близко: я смотрел его виды, записную книжку, слушал его рассказы, однажды даже ужинал с ним. На пароходе пассажиров только и было, что я да он с своим живописцем. Через полторы сутки, 26-го рано поутру, я был уже в Нижнем... Тут все идет по-старому, кроме одного горестного обстоятельства, которое тебе известно...5

Мне что-то не хочется ехать к сроку в институт. Без толку просидим мы там недели две. В газетах объявляют новый прием на 15 вакансий. Вероятно, весь август пройдет в экзаменах. Не имеешь ли ты какого известия из Петербурга или от Радонежского?.. Напиши мне, пожалуйста. Время еще есть; я буду ждать письма от тебя6 и потом, по получении, может быть, даже отвечу длинным посланием с подробным описанием ярмарочных увеселений и т. п. Прощай, брат, тороплюсь на почту, чтобы успеть отослать. И то, кажется, опоздал. До свиданья.

Н. Добролюбов.

58. Д. Ф. ЩЕГЛОВУ

25 июля 185а. Нижний Новгород

Нижний Новгород, 25 июля 1854 г.

Скоро месяц, как я живу дома, мой закадычный Дмитрий Федорович, и только теперь собрался писать к тебе, и то потому, что на дворе такой дождь и такая слякоть, что нет возможности выйти из комнаты и некого ждать к себе. Сердись или не сердись, но, кроме своей лени и всегдашней беспечности, я не могу представить другой причины, почему так долго не писал к тебе. Теперь зато думаю писать много, ежели кто-нибудь не помешает.

Я думаю, ни Широкий, ни Радонежский1* не писали в институт, и потому я могу рассказать тебе свое путешествие. Началось оно, как тебе известно, при весьма благоприятных предзнаменованиях, и, что касается до меня, эти предзнаменования меня не обманули. Я доехал до Твери чрезвычайно спокойно, нисколько не жалея, что заплатил 2, а не 5 руб.2* Но зато Радонежский был в страшном негодовании на судьбу, заставившую его поступить таким образом. Он все боялся, что испортит свою рожу, как он выражался.3* К счастию, мы были тут в таком обществе, что могли не стесняться, и Радонежский преспокойно обвернул себе голову пестрым реденьким платком, сквозь который можно было еще и видеть кое-что. Широкий все говорил, что нужно бы "завести какое-нибудь приключение", однако же никаких покушений к этому не обнаружил. В Тверь приехали мы в двенадцать часов ночи 18-го, а в семь часов 19-го отправились на пароходе. Здесь Радонежский был совершенно утешен в своей неудаче на железной дороге: он занял место в первом классе, и хоть погода была превосходная и он большей частью был с нами же на палубе, но он имел право ходить по всем каютам и обладал еще тем преимуществом, что должен был платить за обед 75 коп. сер. Все это много льстило его утонченному дендизму, который много еще поддерживало пресловутое мохнатое пальто, послужившее невинною причиною изгнания Радонежского из академии. На пароходе свел он знакомство с одним замечательным человеком à la Хлестаков. Это -- помещик нескольких тысяч душ в нескольких губерниях, бывший разгульный студент Московского университета, богач и энциклопедист, любитель искусств и древностей.1 Проехавши по Волге на пароходе, он хочет издать подробное описание своего путешествия с исследованиями о всех достопримечательностях по берегам Волги, в отношениях историческом, статистическом, этнографическом и проч. -ческих... С ним едет немец, живописец, снимавший, и очень хорошо, виды многих мест, через которые мы проезжали. Интересно, что немец заговаривал с Радонежским по-немецки, а новый Хлестаков наш -- по-французски. Радонежский говорит, что ему приходилось удачно отделываться, и он просил меня, что если меня спросят о нем, то чтобы я сказал, что он -- ярославский помещик, и назвал бы какую-нибудь немецкую фамилию. Я предложил ему Анемподистзон,2 но это ему не понравилось, и мы условились назвать его Радонсон. Впрочем, он напрасно беспокоился: как только он сошел у Калязина (?)4* с парохода, у нас, кроме меня и Широкого, никто не помянул о нем ни слова. Интересное знакомство его пришлось продолжать мне, потому что от Плеса Костромской губернии до Нижнего почти двои сутки ехал я с хвастливым помещиком один-одинехонек...