2* О том, что он предпринимает для облегчения положения сестер и братьев.
3* Карасовский, бывший тогда директором духовно-учебного управления.7
4* Фавста Васильевна говорила, вероятно, в частности, о тех из "детей" (как называет Николай Александрович своих сестер и младших братьев), которые жили у нее; это были Антонина Александровна, Катенька и Ваня.
5* Небольшая ошибка памяти: письмо к ним помечено "24 окт.", а не 23.
6* Анна Александровна жила у Варвары Васильевны, Юленька у княгини М. А. Трубецкой.
65. Ф. В. и М. И. БЛАГООБРАЗОВЫМ
24 ноября 1854. Петербург
24 ноября 54 г.
Сегодня получил я два письма Ваши, любезная, милая тетенька Фавста Васильевна и мой друг Михаил Иванович.1 Прежде всего каюсь в моем письме, которое три дня тому назад послал я к Вам.2 Что делать?.. Простите моей тоске, моему горькому положению... Бывают нередко минуты, когда все на свете подозреваешь, ничему не веришь, когда все тревожит и наводит на мысли -- одна другой тяжеле, одна другой мрачнее... Как родные, Вы скорее, чем кто-нибудь, простите моей грустной недоверчивости, моим желчным упрекам... Из полученных мною писем я вижу, что Вы не перестали любить меня по-прежнему, что Ваши чувства ко мне нежны, дружественны, родственны... Благодарю Вас за эту маленькую отраду, которую доставляет сладостная мысль, что есть еще люди, которые нас любят и принимают в нас участие...
Теперь позвольте мне обратиться к делу, о котором узнал я из писем -- твоего, Михаил Иванович, и Александры Максимовны.3 Она пишет, что счастливое решение -- поместить Катю в заведение симбирское4 -- доказывает попечение господне о сиротах; она говорит, что Катеньке там будет очень хорошо, что все единогласно отдают полную справедливость отличному устройству этого заведения, что Ренненкампф,1* знакомый их и Трубецких, будет принимать в нашей Кате особое участие, постоянно будет извещать нас о всем, и пр. Короче -- она весьма довольна, кажется, этим решением... Из твоего письма, мой друг Михаил Иванович, я заключаю, что ты тоже не против этого. Вы, тетенька, ничего мне не пишете в последнем письме; но я думаю, что, обдумав дело, и Вы не будете отвергать его пользу... Конечно, жалко, очень жалко отпустить этого маленького, свеженького, веселенького ребенка -- после жизни домашней, где она окружена была всем вниманием, любовью, снисхождением родных, -- тяжело отпустить ее -- одну, с незнакомыми, в чужой город, в неведомое училище -- на все жизненные испытания и лишения, без надежды в продолжение нескольких лет увидеть ее, утешить, ободрить, подкрепить... Я -- не ей чета, могу похвалиться и присутствием духа, и твердостью, и пренебрежением жизненных лишений и горестей; но и я на себе испытал горесть одинокой жизни в незнакомом кругу, не видя близкого человека, не имея с кем поговорить о том, что наполняет сердце... Но наша жизнь осуждена на лишения, на страдания... Сердце мое сжимается и слезы навертываются на глазах при мысли о том, сколько горя ждет бедную Катеньку нашу; но таково наше положение, что невозможно устроить ее лучше... Делать нечего -- и я покоряюсь судьбе, веря, что решение тех, кто принимал в нас такое искреннее, такое благородное участие, не может быть вредно для нас. Это мой первый ответ, мое первое суждение... А потом, думая о деле, я нахожу, что действительно этого требует польза, даже счастие Катеньки. Нужно признаться, что я уже мало имею надежды на то, чтобы преосвященного заставили сделать что-нибудь в нашу пользу. Если же ничего не будет, как устроится судьба Кати, если бы она осталась у Вас?.. Получив место и 400--500 руб. жалованья,2* я не могу же много сделать для нее... Между тем по выходе из Симбирского училища стараются особенно хороших учениц выдавать за священников, имея в виду поступающих в лучшие приходы... Так пишет мне Александра Максимовна. Это одна польза. С другой стороны, я не думаю, чтобы Катя была так слаба, что не перенесет разлуки с родными и новой жизни... Будет горько, тяжело... Но тем лучше... Зато после будет лучше пользоваться счастьем, если получит его когда-нибудь на свою долю. А мне кажется, что наш род так уже осужден судьбою на бедствия, бог знает за что; в таком случае горько будет ей и в последующей жизни, но все не так, как было бы горько, если бы беды поразили ее по выходе из теплого гнездышка, из приюта родных, где она не знала ни тоски, ни заботы... Не так бы перенес я мои потери, если бы не был приготовлен к ним разлукой с родными и суровой жизнью института.