Я рассказываю дело, как оно рассказано мне человеком, имевшим случай лучше видеть их поведение, чем я. Я поспел на поле сражении уже поздно и видел немногое из того, что происходило раньше, чем было дано приказание отступать. Хотя я оставил Вашингтон с намерением вернуться не поздно вечером и лошадь имел хорошую,-- но все же толпы беглецов предшествовали мне на всем протяжении дороги. Проезжая по длинному мосту в 11 часов, я уже услышал, что город битком набит людьми, вернувшимися с поля битвы. Но как ни печальны были результаты безобразного панического страха и поражения федералистов, они должны еще быть необыкновенно довольны этими результатами. Если бы сепаратисты знали о своем успехе и воспользовались им рано поутру в понедельник, -- ничто не помешало бы им или вступить в Вашингтон, или принудить федералистскую армию, которая все отступала по одной только дороге, сдаться военнопленной со всем, что при пей было... Если только сепаратисты имели кавалерию, о которой так много прокричали, то нельзя не сказать, что их генералы распорядились довольно забавным образом. Движение по боковой дороге из Центрвилля в Гермаптоун я полчаса поставило бы кавалерию в тыл отступавшей толпы, и без преувеличения можно сказать, что она сама отдалась бы в руки победителя... Немецкий полк Блюкера и, может быть, некоторые другие части войск отступали в порядке, но в конце концов немногие устояли против общего смятения. Может быть, попытка сформировать линии на высотах Центрпилля, хотя она была и не вполне удачна, спасла Мак-Доуэля7 от преследования, которое он всеми силами старался отвратить. Дождь, который полил в понедельник с самого раннего утра, может быть, имел большое влияние на безмятежность отступления федералистов, уменьшив деятельность и предприимчивость неприятеля, между тем как относительно отступавшей армии можно, напротив, припомнить всегдашнее замечание, что войска под дождем плотно держатся в рядах и идут хорошо. Но какие ни допускайте извинения, недеятельность сепаратистов все-таки остается загадочной.
Загадка и разъясняется тем, что сепаратисты сами не ожидали такого успеха и не только были удивлены им, но даже просто ему не поверили. Здесь, между прочим, открывается одна любопытная черта, показывающая опять относительную силу Севера. В начале войны федералисты под предводительством Мак-Клелланда имели несколько значительных успехов в Виргинии: никто этому не удивлялся, никто не шумел об этом -- так должно было произойти, все ожидали таких результатов. Но случилась неудача с Севером -- все пришли в волнение, все поражены: явно, на чьей стороне общее доверие. Но еще это было бы не так важно; важно то, что точно в таком положении стоят к своему делу и сами партии: сепаратисты чувствовали сами трудность своего дела и вели его осторожно и недоверчиво, даже слишком осторожно, так что лишились всех возможных плодов своей удачи; федералисты, напротив, шли на войну как на парад, с полнейшею беззаботностью и с чрезвычайным азартом вместо истинного мужества и хорошей военной подготовки. Оттого, очень натурально, и постигла их эта неожиданная катастрофа.
Что именно от небрежности и беспечности федеральных войск, бывших в битве при Манассасе, да еще от слишком поспешного и легкомысленного энтузиазма произошло поражение, в этом убеждают нас известия об организации федеральных полков и о некоторых фактах, предшествовавших битве.
В одном из прежних обозрений приведены были письма из "Times'a", изображавшие энтузиазм, с которым отправлялись вновь сформированные полки в Вашингтон. Это были милиционеры, призванные для военной службы на трехмесячный срок. Регулярной армии, как известно, во всех Соединенных Штатах было всего от 12 до 15 тысяч, да и той большая часть, благодаря неблаговидным действиям Буханана, перешла, вместе с оружием и запасами, во власть инсургентов. Многие офицеры были родом с Юга и преданы плантаторским началам, почему с большою охотою и остались там на службе; вот отчего в сепаратистской армии действительно оказались офицеры лучше, нежели в северных полках, но крайней мере в тех, которые были под командою Мак-Доуэля. Северному правительству ничего не оставалось более, как прибегнуть к милиции: милиция -- это национальная гвардия каждого штата; в ней обязаны служить все, но это исполняется очень не строго -- многие уклоняются от службы; настоящее назначение милиционера -- "вставать на защиту своего дома", потому никто не вправе принудить его оставить свой штат и идти сражаться вдали от него. Таким образом, быстрая мобилизация милиции северных штатов, тотчас после призвания ее Линкольном, могла служить действительным доказательством общего энтузиазма, охватившего тогда все население Севера. Но энтузиазм не давал еще ручательства за хорошее устройство армии. Милиционеры сами выбирали своих офицеров, и хотя по-настоящему они должны были подвергаться некоторому испытанию, но до экзаменов ли было в то время североамериканцам!.. Поэтому офицеры, хотя, может быть, и отличные малые (потому что почтены были выбором сограждан), не представляли никаких гарантий относительно своих воинских способностей и технических знаний. И действительно, битва при Манассасе раскрыла многое. Прежде всего -- самое движение к Манассасу было преждевременно; против него был сам генерал Скотт,8 главнокомандующий северной армии. Г-н Ричардсон из Иллинойса рассказывал в палате депутатов такого рода разговор, происходивший при нем между Скоттом и Линкольном. "Ах, я величайшая дрянь, какая только может быть в мире!" -- воскликнул вдруг Скотт... Ричардсон хотел возразить, но Скотт не дал ему начать и продолжал: "Постойте, я вам сейчас это докажу. Я позволил дать эту битву совершенно противно моему убеждению, и президент должен был сейчас же отрешить меня за то, что я поступил таким образом. Я сделал все, что было в моей власти, для того, чтобы сначала организовать вполне армию; и я заслуживаю быть отрешенным за то, что у меня недостало твердости настоять на своем, когда я мог бы сделать это". Линкольн прервал его: "Вы этим хотите сказать, что это я заставил вас дать сражение?" Генерал ответил: "Из всех президентов, при которых я служил, ни один не оказывал мне более расположения, чем вы". Это значило отстранить вопрос, но не ответить на него, по справедливому замечанию Ричардсона, и истина состоит в том, что действительно -- и сам Линкольн, как и Скотт, не мог выдержать против настойчивых и громких требований нетерпеливых энтузиастов. Газета "Tribune"9 каждый день во главе своего нумера печатала, как новое "Carthago delenda", исполинскими буквами: "Вперед на Ричмонд", и сообразно с этим составлялась вся газета. Первые успехи федеральных войск под начальством Мак-Клелланда еще более воспламенили сердца северян. Им вообразилось, что южане уже вовсе не в состоянии противиться, что им придется только гнать перед собою южные отряды и торжественно водружать союзный флаг на городах рабовладельческих штатов. Поэтому полки, составлявшие армию, жили спустя рукава, и на все, в них происходившее, начальство смотрело сквозь пальцы. Учений не было, отлучался из полка кто и куда хотел, офицеры предавались кутежу с такою бесцеремонностью, что даже во время битвы оказалось несколько офицеров пьяных, которые не могли вести своих отрядов. Нечего и говорить о соблюдении военных форм: свобода в этом отношении простиралась до того, что, по уверению газетных корреспондентов, случалось встречать солдат, стоявших на карауле без брюк... К этой безурядице присоединилось еще комиссариатское и провиантское воровство, которое под шумок патриотических возгласов, как и везде, делало свое дело. Все это нимало не смущало общей самонадеянности: она, между прочим, выказалась и в том, что в самый день битвы при Манассасе, за несколько часов до нее и даже при самом начале сражения, некоторые полки покидали армию, потому что в этот именно день вышел им срок их трехмесячной службы. Нью-йоркский корреспондент "Times'а" рассказывает, что, встретив уходивший таким образом 4-й пенсильванский полк, заметил одному офицеру: "А кажется, за вами дерутся -- слышны пушки..." -- "Да, кажется", -- хладнокровно отвечал офицер и продолжал путь, не обратив более никакого внимания на замечание. Такое равнодушие ставится многими в большое преступление ушедшим полкам, даже признается трусостью и почти изменою. Но очевидно, что все подобные обвинения преувеличены: очень натурально, что в течение трех месяцев, в которые не произошло ничего особенно блестящего, а беспокойство все-таки было, энтузиазм многих поостыл, и они не хотели оставаться в армии долее срока. Что же касается до минуты, выбранной ими для ухода, то очевидно, что они не придавали ей решительно никакого значения. За два дня до манассасской битвы произошла у авангарда федеральных войск стычка с сепаратистами при речке Вулль-Руне (18 июля): дивизия генерала Тендера, тесня отступавшего неприятеля по направлению от Центрвилля к Манассасу, была встречена при Булль-Руне огнем маскированных батарей, и после трех часов сопротивления Тейлер принужден был. отступить. Генерал Мак-Доуэль, которого авангард составляла дивизия Тейлера, так был уверен в полной безопасности следования войск, что не позаботился даже прислать никакого подкрепления Тейлеру. Неудача при Булль-Руне могла бы вразумить наступающие войска, и точно -- они после этого стали подвигаться вперед несколько осторожнее, все посматривая, нет ли где "маскированных батарей", тем более что около Ричмонда, как столицы Виргинии и важного стратегического пункта, они ожидали встретить сильные оборонительные работы. Но генерал Борегар, начальник сепаратистского корпуса, все отступал и отступал, оборонительных укреплений не оказывалось, скрытых батарей не открыли, и через день прежняя самонадеянность водворилась в корпусе Мак-Доуэля. Когда утром 21 июля завязалась перестрелка, неприятель все отступал, и серьезного сопротивления решительно не предвиделось. Даже когда началось самое дело, и тут никто не сомневался в благоприятных результатах для федеральной армии. Тот же самый корреспондент "Times'a", который жестоко упрекает полки за удаление в критическую минуту, рассказывает, что эта критическая минута была предметом любопытства, интересным спектаклем для множества граждан. Неподалеку от места битвы, на холме, он нашел толпы зрителей, "как будто приехавших на скачку". В числе их было несколько государственных людей и законодателей, несколько граждан верхами, была даже одна дама с театральным биноклем в руках. А на склоне возвышения стоял целый полк, склавши ружья, и делал критические замечания о движениях сражавшихся... Перед вечером успех до того казался обеспеченным, что Мак-Доуэль счел себя вправе послать депешу в Вашингтон о победе... Но вдруг отступление неприятеля прекратилось, и федералисты увидели пред собою свежие силы неприятеля -- в корпусе генерала Джонстона, подоспевшего на помощь к Борегару. Тут-то и началось замешательство, которое превратилось в совершенную сумятицу, когда какая-то бомба попала в одну из фур и фурлейты побежали с криками о маскированных батареях, о кавалерийской атаке и пр. За ними побежали и другие, наконец побежало почти всё, бросая оружие и запасы. Любители военных спектаклей, находившиеся на дороге, тоже, разумеется, способствовали увеличению общего беспорядка, а потом распространению всевозможных ужасов об истекшем дне.
На другой день ожидали уже нападения сепаратистов на Вашингтон. Но вместо того они не только не перешли Потомака, а даже не решились и преследовать разбитые войска. В приведенном выше письме говорится, что Борегару, если бы умел воспользоваться случаем, легко было бы взять Вашингтон или уничтожить федеральную армию. Но в то время, когда было писано это письмо, корреспонденту, кажется, неизвестно было распределение отдельных корпусов северной армии. Дело в том, что в битве при Манассасе принимали участие только полки, бывшие под командою Мак-Доуэля, и только к ним могло относиться соображение корреспондента. Но затем остаются сильные корпуса Ботлера, Патерсона и Мак-Клелланда, которые могли и остановить движение сепаратистов.
Таковы были причины и условия, при которых произошло поражение корпуса Мак-Доуэля. Теперь, каково его значение и каковы последствия, произведенные им?
По первым известиям представлялось, что потери были громадны с одной только стороны. Первая депеша возвестила, что вся федеральная армия с оружием и запасами находится в руках победителей, что все дороги усеяны убитыми и пр. По рассказам сепаратистских газет, в федеральной армии убито ы взято в плен до 15 000. В первые дни говорили о 4000 убитых... Настоящих цифр, конечно, добиться трудно и теперь, но по донесению Мак-Доуэля, которое не должно быть очень далеко от истины, потери федералистов в этом деле состояли в следующем: 19 офицеров и 460 солдат убитых и 1000 раненых, 1200 пропавших без вести, 2500 ружей и 8000 ранцев, брошенных в бегстве, и 13 провиантских фур и 3000 мер овса, захваченных неприятелем. Далее оказалось, что корпус Мак-Доуэля дрался вовсе не так плохо, как предполагали: он стоял некоторое время против превосходных сил (у Мак-Доуэля было 50 000, у сепаратистов от 60 до 75) и нанес неприятелю большой урон. По собственному сознанию, он потерял до 2000 убитыми и ранеными, и еще можно думать, что цифра эта уменьшена.
Панический ужас, будто бы распространившийся повсюду в Северных Штатах после поражения, тоже был лишь на поверхности, в праздных толках и опасениях людей, которым и без того нечего делать. Но правительство вовсе не потерялось и не потеряло ни одного дня даром. На другой же день поело сражения Линкольн написал к Мак-Клелланду, прося его принять главное начальство над армией. В ответе Мак-Клелланда выразилось, что он хочет делать дело серьезно и что на силы свои надеется. Он -- сначала решительно отказался. Тогда Линкольн пригласил его в Вашингтон для объяснений. Мак-Клелланд приехал в Вашингтон 25 июля и прямо объявил, что не принимает главного начальства над армией потому, что она находится в жалком положении, и ежели не переформировать ее, то с нею ничего хорошего не сделаешь. Президент не стал спорить против этого и предложил Мак-Клелланду заняться реформами. Генерал предложил тогда свои условия: чтобы над ним никакого другого начальника не было, чтобы военное министерство решительно не вмешивалось в его распоряжения, чтобы ему дано было право самому назначать отдельных генералов и, никого не спрашиваясь, производить в армии все реформы, какие он сочтет нужными. Это было нечто вроде военной диктатуры; но Линкольн согласился на все, и старый генерал Скотт безропотно стал на второй план, понимая, что теперь в военном начальнике необходимее всего энергия, которой у него недоставало и которою, как видим, в такой сильной степени отличается Мак-Клелланд.
Мак-Клелланд еще не стар и, конечно, если только не будет скоро убит, станет играть весьма видную роль в Соединенных Штатах. Он начал свою службу в регулярной армии и много лет провел в войнах в Мексике. В 1855 году Мак-Клелланд был в Крыму, в числе трех офицеров, посланных президентом для наблюдения за ходом военных действий. Там изучил он английские и французские способы вооружения, военную администрацию, дисциплину и пр. История Крымской войны, написанная им по возвращении в Америку, признается весьма замечательною в военном отношении.
Вскоре затем, однако ж, он вышел в отставку и занялся частными делами. В начале нынешнего года он был директором одной компании железных дорог. Штат Огайо предложил ему начальство над своей милицией, а президент -- команду войск в западной Виргинии, которую сепаратисты хотели занять и насильно заставить объявить себя в пользу отпадения, как сделала восточная часть того же штата. Мак-Клелланду поручено было вытеснить оттуда сепаратистского генерала Гарнета, и он исполнил это в три дня -- 12--14 июля. В этой экспедиции выказалась энергия и быстрота решений Мак-Клелланда, его личное мужество и уменье вести себя с подчиненными. Популярность его возросла необыкновенно.