-- Ну, уж нечего делать. Выедем, -- сказала Анна Григорьевна.
-- Да уж пожалуй, если они не заслуживают, чтобы нас видеть, -- произнесла Варвара Андреевна.
-- Решительно не заслуживают, -- отвечал Дмитрий Сергеевич.
И они выехали и скоро поворотили в другую улицу и скрылись из виду. Вскоре все приняло обыкновенный вид. Опять медленно потянулись экипажи, опять начали мелькать разнородные костюмы, разнородные лица, разнородные особы, опять послышался глухой говор толпы, крики кучеров и лаянье собачонок. Вот уже и сумерки, все темнее и темнее, скучнее и скучнее становится на улице. Вот уже расходится и разъезжается люд, православный и неправославный. На улице, дотоле шумной и одушевленной, становится скучно, мрачно... Что осталось от гулянья? Скука, скука, скука и скука.
ГЛАВА V
Странная сцена в Мышьем переулке
После всех почти удалился я с улицы. Машинально направил я шаги свои к Мышьему переулку. Несмотря на мою задумчивость, я чуть не расхохотался, когда увидел здесь недавних нарушителей или, лучше сказать, нарушительниц общественного спокойствия. И в каком положении я их увидел!!. О, в дивном, величественном положении! Я увидел поверженные сани Анны Григорьевны, у которых были изломаны полозья, я увидел самую Анну Григорьевну в коляске Дмитрия Сергеевича, в которой стояла также и Варвара Андреевна. Дочь г-жи Корридориной сидела также в коляске. Кучер Дмитрия Сергеевича, сцепившийся с кучером Анны Григорьевны около изломанных саней, и извозчик Варвары Андреевны, просивший у нее денег за то, что он, извозчик, возил ее, Варвару Андреевну, целые три часа, донолняли картину. Я поражен был изумлением при виде этой прекрасной группы. Вот что узнал я об этом впоследствии от самого Дмитрия Сергеевича.
Выехавши из ряду катавшихся, кумушки и вместе с ними Дмитрий Сергеевич своротили в Мыший переулок. Только доехали они до половины переулка, как вдруг экипаж Анны Григорьевны, вероятно расстроенный недавней суматохой, имел несчастье увидеть изломанным один из своих полозьев. Марья Антоновна вскрикнула горестно. Варвара Андреевна вскрикнула радостно. Анна Григорьевна произнесла выразительное проклятие и, по обыкновению, начала бранить своего кучера, называя его, по обыкновению, душегубцем и грозя высечь.
В это время Дмитрий Сергеевич заметил, что Марья Антоновна морщилась, краснела и бледнела, вероятно стыдясь за свою мать. Чтобы успокоить и себя, и ее, и Анну Григорьевну, он выскочил из коляски и приветливо попросил Анну Григорьевну пересесть в его экипаж. Анна Григорьевна видела в этом предложении троякую для себя выгоду: во-первых, она через это могла унизить еще более свою кумушку, Варвару Андреевну; во-вторых, она находила в этом удовлетворение своего тщеславия: ей давно уже хотелось поездить в коляске; в-третьих, чрезвычайно приятно, что такой хороший офицер как бы смирялся перед ней через такое приглашение. Итак, Анна Григорьевна с радостной готовностью приняла приглашение Дмитрия Сергеевича и перешла в его экипаж, как вдруг Варвара Андреевна пронзительно закричала, бросилась в коляску вслед за Анной Григорьевной, сбила ее с ног и с торжествующим видом воскликнула:
-- Вот вам, мошенники! А вы сговариваться хотели, вместе сидеть хотели, разобидеть меня хотели. Ан не удастся же вам, не удастся, я говорю...