Просьбы
Анна Григорьевна еще немного посидела, подумала, наконец послала за Иваном Александрычем. Этот Иван Александрыч был лицо довольно замечательное. Он учился в семинарии; исключен оттуда из реторики;2 был дьячком, вышел в приказные, потом принужден был подать в отставку и сделался наконец борзописцем. Он писал и переписывал и всем и все -- и письма, и просьбы, и донесения, и счета, и даже списывал стишки и разные журнальные статейки для производящих. Он не смотрел ни на что, когда писал: в это время он забывал всякую личность, знал только самое дело. Разумеется, это дело всегда представлялось ему и у него в пользу того, для кого он писал. У Ивана Александрыча была квартирка, как и нужно человеку порядочному и притом письменному. Он занимал отдельную комнатку в три квадратных аршина величиною, за каковую комнатку платил по рублю серебром в месяц, употребляя притом хозяйские дрова на отопление своей камеры, как он называл свое жилище, -- или каморки, как нужно бы его назвать, -- или конурки в больмиатюре? как назвал его один насмешник нашего города. В оной камере, или каморке, или конурке в больмиатюре, стояли пять плетеных стульев со множеством ран и почетных медалей, состоявших в белых накладках на черный грунт стульев. Впрочем, Иван Александрыч хотя и не читал "Мертвых душ", однако очень справедливо рассуждал в подражание Гоголю, что при гостях нельзя же красить белых накладок на стульях в черную краску, а что сам он не взыщет -- и на разноцветных посидит и напишет что-нибудь ничуть не хуже от этого.4 Итак, у него в комнатке стояло: пять разноцветных плетеных стульев, стол, весь закапанный чернилами, покрытая кошмой кровать с двумя засаленными подушками и красный крашеный шкаф. Что было в шкафе, этого мы не знаем.
Теперь Иван Александрыч сидел за столом и, по-видимому, погружен был в свое занятие. Что же он делал? Он делал важное дело -- занимался очисткой луковицы. Пред ним стояла табакерка, в которую мало-мало должно было поместиться полфунта табаку; а дальше, на противоположном конце стола, рисовалась чернилица, величайшая из всех чернилиц, когда-либо продававшихся в нашем городе. В эту гигантскую чернилицу вливалось полштофа чернил.. Рядом с ней стояла такого же исполинского росту песочница. Сколько и каково писал Иван Александрыч, об этом вы можете судить, если я вам скажу, что все чернила из этой чернилицы исписывались им в неделю!.. "Во всю жизнь свою, при всех переворотах и гибельных для меня происшествиях, -- говорит Иван Александрыч, -- отроду я ни на что не жаловался, как только, что у меня много выходит чернил и табаку. Судите сами: полштофа чернил и фунт табаку в неделю". Так говорил Иван Александрыч, и все ему верили. Теперь он занимался очисткою луковицы, но мысли его бродили далеко, далеко -- на противоположном конце стола, около любезной чернилицы, которая только что была долита до самого верха. Вот, думал он, теперь приходит великий пост: что я стану делать? Просьб на первой неделе не будет, донесений -- едва ли... писем -- в виду не имеется, стихи списывать -- грех; каноны, псалмы писать -- их все требуют писать полууставом, а я этак-то не умею. Что делать? Нет -- верно, нынешнюю неделю не опорожнится моя чернилица. Жаль, жаль -- да что станешь делать? И он начал повторять про себя: "Что станешь делать? А? Что станешь делать?" В седьмой раз уже повторял он эту отчаянную фразу, как вдруг отворяется дверь и является пред Иваном Александрычем посланный от Анны Григорьевны.
-- Здравствуйте-с.
-- А, здравствуйте, родной, садитесь: что вы?
-- Барыня приказали кланяться-с, приказали благодарить-с, приказали-с...
-- Как, как, как, родной? -- приказали благодарить. Да за что же, родной?
-- Приказали-с просить вас к себе-с, сейчас-с.
Внезапная мысль озарила ум Ивана Александрыча. Чело его прояснилось, и он, позабыв даже расспросить о незаслуженной благодарности, бессознательно высказанной ему языком лакея, прямо обратился к чернилице и, сделав умильную рожицу, сказал ей с нежностью: "Не бойся, не бойся: испишешься..." Он вспомнил о ссоре Анны Григорьевны и Варвары Андреевны и тотчас понял, зачем зовут его. Он тотчас вскочил, вытащил белый волосяной картуз из-под стула и бегом побежал к Анне Григорьевне...
Вошед к ней, он сделал ей приветствие, которое затвердил еще в училище без всякого смыслу. Царю, вовеки живи, -- сказал он Анне Григорьевне и потом прибавил: -- Что соблагоизволите приказать послушнику вашему?