Разумеется, что я рассматривал все то, что вам сейчас рассказал, не так долго, как описывал, и даже не так долго, как вы это прочитали. Я не имел времени рассматривать, да и не обратил на эти экипажи особенного внимания, а дознал все это досконально уже впоследствии. Таким образом, экипажи благополучно проехали, сменились другими, другие третьими, и т. д. Много, много народу всякого пола, возраста, состояния, звания, нрава, характера -- нет, сами подберите прочие синонимы: я не умею. Много, говорю, народу проехало мимо меня. Наконец приблизились во второй раз и те экипажи, о которых я вам говорил прежде. В это время какой-то мальчик, ученик одного портного, как узнал я из его разговоров, скатал препорядочный ком снегу и для забавы вздумал угостить им лошадь, на которой ехала знакомая нам кумушка.
-- Смотрите-ко, как лошадь-то бедная устала, -- сказал он, -- надобно прохладить ее, ей жарко. -- И с этими словами бросил в нее ком снегу.
Я, не знавши штуки, которую отпустил он, хотел поблагодарить его за сострадание к животным -- эту похвальную черту нравственности, -- но когда я обернулся, его уже не было возле меня, и в то же время раздался страшный крик, вопль, брань, привлекшие мое внимание.
Вот что случилось, как узнал я после. Лошадь, в которую попал ком снега, была в это время, вероятно, погружена в мечтания. Она ехала мерным шагом, опустя голову. Судите же, как неприятно было ей напоминание действительности посредством такого неучтивого толчка. Так как удар пришелся по боку, то она, не имея назади глаз, так же как и люди, очевидно, не могла рассмотреть, кто и чем ее ударил. А так как ее никто прежде не бил, кроме хозяина, то она подумала, что и теперь прибил ее он же. А так как удар всегда означал, что должно бежать шибче, то она рассудила -- и очень справедливо, -- что ей надобно прибавить ходу, что она и сделала. Все это произошло с быстротою мысли -- разумеется, лошадиной. Лошадь рванулась, разбежалась и вдруг поцеловалась с барыней в чудовищной шляпке, которая в это время обернулась посмотреть на свою кумушку. Никогда не целовавшись с лошадьми, я, следовательно, не могу определить всей сладости лошадиного поцелуя, однако, должно быть, он не так приятен, как людской, потому что барыня испугалась, закричала, бросилась назад и ударилась шляпкой о спину кучера. Не знаю, кому больше досталось -- кучеру или шляпке, -- только кучеру, должно быть, досталось порядочно, потому что он вздрогнул от внезапного нападения с тылу, остановил лошадей и начал усердно почесывать спину.
Шляпка, с своей стороны, хотя не почесывала спины, однако тоже, кажется, была не очень довольна своим столкновением со спиною кучера. Шляпка решительно попортилась и даже хотела свалиться с плеч беспокойной барыни, но была удержана оранжевыми лентами и повисла на плечах.
Теперь пора сказать вам имена этих госпож и господина. Я давно хотел, да все откладывал, и вот теперь должен прерывать рассказ. Никогда не должно откладывать до следующей страницы, что можно написать на предыдущей. Та барыня, которая поцеловалась с лошадью, называлась Анна Григорьевна Корридорина. Кумушка ее называлась Варвара Андреевна Сталинская. Молодой офицер назывался Дмитрий Сергеевич Померанцев. Дочь Корридориной называлась Марьей Антоновной. Их звания, состояние, нравы, обычаи и прочие мелочи, для которых я не хочу входить в нарочные разыскания, частию уже объяснены, частию объяснены быть имеют впоследствии.
ГЛАВА II
Теперь обратимся к г-же Корридориной. Сначала она не понимала, что с ней сделалось, потом подумала, что это сделано нарочно, чтобы она не оглядывалась, потом вообразила, что экипаж изломался, наконец -- остановилась-таки на мысли, что кумушка ее нарочно велела ударить лошадь, когда она, то есть г-жа Корридорина, оглянется.
Госпожа Сталинская сначала испугалась, но потом расхохоталась от радости, видя совершенно уничтоженною свою тщеславную кумушку.
Анна Григорьевна Корридорина, изнемогая от стыда, боли, страха и злости, ошеломленная нечаянностью, все еще не знала, на кого обратить гнев свой: уже она закричала было наконец кучеру: "Экой душегубец, животное, слепой; или ты, разбойник, не видишь (чего не видишь -- это подразумевалось)! Олешка, душегубец; или оглох? Вот я тебе велю пятьсот палок задать..."