Сказано -- сделано... На другой день Быстрицкие узнали, что Тропов болен холерой. Семен Андреич покачал головой и начал ворчать что-то про себя, Варвара Николаевна охнула, упала в изнеможении на стул и залилась слезами, и Наденька тоже заплакала -- не знаю, потому ли, что слезы для нее были очень дешевы, или потому, что она представила себе отчаяние матери во время другой предположенной болезни. Несколько минут прошло таким образом. Наконец Быстрицкий встал, в раздумье прошелся по комнате и решил -- надо сходить к нему.
Варвара Николаевна хотя и верила заразительности холеры, как многие тогда еще верили, но не имела духа остановить своего мужа. Она могла только посоветовать ему, чтоб он был поосторожнее, чтоб не садился возле кровати больного, чтоб не дотрагивался до его тела и т. п.
Быстрицкий застал Тропова в постели, лежащего с диким взглядом и стонами, которые были слышны через две комнаты; больной не приметил его прихода и даже не повернул к нему головы. Человек его с печальной миной стоял перед ним с суконкой в руках. Через несколько минут по приходе Быстрицкого началась рвота. Тропов показался нареченному тестю страшно худ и бледен. Пробывши здесь еще несколько времени и не зная, чем помочь несчастному, Быстрицкий осведомился, был ли доктор, узнал что был и прописал лекарства, спросил еще, рано ли началась болезнь, и лакей рассказал ему, что еще в ночь барин почувствовал судороги в ногах -- тотчас же сам встал и начал тереть себе ноги, долго возился, все хотел переломить себя и никого не будил. Наконец уж часу в седьмом разбудил человека и послал его за доктором. Тот приехал тотчас. При нем сделалась рвота. Доктор сам пробыл здесь с полчаса, спросил, оттирали ли ноги и, узнавши, что оттирали только сначала, велел было опять тереть. При нем минут пять и тер человек суконками ноги барина, да и то все тот его останавливал -- то пить спросит, то одеть велит, то подушки поправить. А как доктор уехал, так и совсем не велел оттирать... Мне, говорит, это всю внутренность перевертывает, а судороги, слава богу, кончились. Так вот и лежит, все охает и как будто в забытьи -- закончил лакей, шепотом рассказавши историю его болезни.
Быстрицкий еще с полчаса оставался у постели больного, хлопотал около него, принял от человека лекарство, принесенное из аптеки, и попробовал предложить больному принять его... Но Иван Васильич отвечал на это только диким, пронзительным стоном, и вдруг голова его бесчувственно покатилась по подушкам. Семен Андреич испугался и бросился тереть ему виски одеколоном... Больной очнулся, застонал снова и начал метаться по постели и ломать руки, не отвечая ни слова на заботливые предложения старика.
-- Нужно опять сходить за доктором, -- говорил Быстрицкий слуге, -- беги, отыщи его где-нибудь, а я пока останусь с ним.
-- Да где теперь доктора найдешь, сударь, -- отвечал тот,-- ведь вот оно, время-то, здесь какое.
-- Как же быть, братец, ведь умирает, какого-нибудь найди доктора.
-- Ведь давеча тот сказал, что коли, говорит, опять будет сильная рвота или судороги, вот этого чтобы лекарства принять. Да они еще и его не принимали-с. Может, от него что и полегче будет.
-- Да ведь как ему дашь! Иван Васильич, Иван Васильич, -- продолжал старик, приступая к нему, -- примите этой микстуры. Вам непременно нужно успокоиться... Как хотите, я налью, -- решительно сказал он, увидев, что Тропов остановил на нем свой блуждающий взгляд...
И он налил и поднес ему ко рту ложку микстуры. Больной так мало разинул рот, что в него едва ли попала половина, а и ту он тотчас же вылил опять изо рта. поворотившись к стене и закрывшись одеялом... Несколько минут после этого он продолжал еще ломать руки и ворочаться по постели, наконец затих, и только слабые стоны изредка слышны были из-под одеяла, в которое закутался он с головою.