Семен Андреич, видя, что ему делать здесь нечего, отправился домой, обещавши прислать своего человека сидеть возле больного, потому что нельзя же одному хлопотать около него бессменно и день и ночь.
Дома Быстрицкий говорил Наденьке, что жених ее похвалился, да и свалился, и не узнаешь теперь... Вчера был молодец молодцом, а теперь такой мокрой курицей сделался.
-- А ведь сердце мое вчера еще предчувствовало эту беду, право, -- начала Варвара Николаевна.-- Вот ты говоришь иногда, что вздор, -- нет, не вздор... Весь день вчера я была как на иголках... и как он это скажет, что холеры не боится, -- у меня так сердце и замрет, так и думаю: батюшки мои, накажет его господь, поплатится он за эту удаль. Вот и пришло. И что это за охота человеку самому в петлю лезть!.. Зачем было накликать болезнь? Теперь уж вот и покается, да поздно.
-- Полно ты, все не от того... Мало ли кто болен был холерой -- разве все сами накликали?
-- Так уж то там уж сама болезнь пришла -- нечего и говорить. А это сам напросился...
Быстрицкий был слишком встревожен болезнью Ивана Васильевича, чтоб пускаться в споры с своей супругой; он знал, что это поведет слишком далеко. У Варвары Николаевны всегда был в запасе целый арсенал примеров, сравнений, даже свидетельств каких-нибудь знахарок и юродивых, которым она приписывала безусловный авторитет, -- и каждое возражение, каждое сомнение в истине ее убеждений по этой части она готова была отражать этим орудием. Правда, после длинного разговора сущность возражения оставалась все та же, но противник часто доведен был до того, что уже решительно не знал, что бы такое сказать Варваре Николаевне подходящее к ее понятиям, -- и она добродушно считала себя победительницею.
Теперь, не встречая возражений, она и сама скоро оставила свои соображения о причине болезни Тропова и дала волю, своему доброму сердцу. Она начала плакать. Сначала тихо, потом с прибавкою изредка слов, изъявляющих ее сожаление, потом пустилась вдруг в горькие размышления, что кто бы мог это подумать, наконец принялась за подробное исчисление достоинств Ивана Васильевича.
Наденька знала, что все это была только фальшивая тревога, но ей почему-то было тоже грустно. Безмолвно сидела она у окна и, казалось, о чем-то все думала. Думала, думала и вдруг залилась слезами. Скоро тихий плач ее перешел в громкое рыдание, и Варвара Николаевна бросилась утешать ее, утверждая, что бог милостив, что еще можно надеяться на выздоровление Ивана Васильича и пр.
Весь тот день проведен был семейством Быстрицких особенно мрачно и уныло. Наутро, только что вставши, Семен Андреич опять отправился навестить больного...
Он застал его в постели за чашкой кофе... Иван Васильич очень весело принял его, благодарил за вчерашнее посещение, уверял, что вчера он сам был твердо убежден, что больше не жилец на белом свете, но что сегодня он, напротив, чувствует себя очень хорошо и чрезвычайно удивился такому быстрому излечению... "Вероятно, оттого, что сильные потрясения не могут быть продолжительными, -- говорил он, -- холера моя как внезапно началась, так же внезапно и кончилась. Зато вчерашний день уже досталось мне. Если бы мне предложили вчера пролежать год во всякой другой болезни, с тем чтобы избавиться от вчерашних страданий, я, нисколько не думая, согласился бы".