-- Как? Вы...
-- Я собственной особою нарочно взял отпуск, прискакал сюда из Петербурга, чтобы увенчать счастливым концом мою долголетнюю любовь; препятствий никаких нет, все шло прекрасно -- и как назло вмешалась тут эта несносная холера...
-- Каким же образом она может служить препятствием вашему счастию?
-- Конечно, может, потому что отец не хочет выдать за меня Наденьку, пока не прекратится холера.
-- Отчего это?
-- Он говорит, что не время думать о свадьбе, когда каждый день видим <перед> собою смерть. К несчастью, еще живет он на Кладбищенской улице -- так что каждого мертвого проносят мимо их дома... Он сам-то часто и не видит этого, так зато мать всегда сидит под окошком и горько плачет о чужих покойниках. Как ни придешь к ним, всегда рассказы о чьей-нибудь смерти или болезни -- просто тоску нагонят. Ну, и за себя опасаются, пьют разные предохранительные, морят себя диетой... Какая же тут свадьба?
-- Да, точно. Я знаю Варвару Николаевну. Она чрезвычайно любит своего мужа и дочь и боится за них еще больше, чем за себя. Ее саму это очень изнуряет...
-- Да, правда, войдите к ним в дом, -- вы непременно подумаете, что кто-нибудь из семьи умер или умирает. Столько тут разных сткляночек, бутылочек, сигнатурок аптекарских, такой горестный вид у хозяйки... Решительно ни на что не похоже.
И он с досадою выбросил в раскрытое окно окурок сигары, посмотрел на часы и сказал, вставая:
-- А все-таки надобно отправиться к ним. Я бы давно уж там был, если бы не встретился с вами и не заговорился так долго...