Вы его видали везде. Кресло у него в театре всегда в первом ряду, вследствие каких-то особ" иных знакомств. Лорнет у него складной, бумажный. В театре он свой человек... Он не то чтобы хорош, не то чтобы дурен, не то чтоб умен, не то чтобы глуп, не богат и не беден. В большом свете он занимает какое-то почетное место от особого искусства танцевать постоянно мазурку с модной красавицей и заводить дружбу с первостатейными любезниками и франтами... Он кое-чем и занимался. Он читал всего Бальзака и слышал о Шекспире. Что же касается до наук, то он имеет понятие об английском парламенте, о крепости Бильбао, о свекловичном сахаре, о паровых каретах и о лорде Лондондерри.38*

Такова яркая картина пустоты большого света, начертанная графом Соллогубом. Нет сомнения, что она согласна с истиной. И^как же в такой среде искать мысли, чувства, убеждений? Не понятно ли, почему автор "Большого света" обратил исключительное внимание на внешность в своих изображениях? Прием этот был естествен и до того сделался привычен ему, что был перенесен им и на изображения другой среды, другого быта. В этом можно бы упрекнуть графа Соллогуба; но оправданием ему служит все-таки та среда, в которой он сам жил и воспитался, из которой смотрел он и на другие классы общества. Он, разумеется, не мог проникнуться их духом, потому что был уже проникнут духом большого света; не мог вполне понять их нужд, жить их жизнью, потому что предан был светской жизни. Оттого-то и купцы, и художники, и крестьяне выходят у него на одну стать, с той же пустотой и безжизненностью, с какой изображаются им светские люди... За это обвинять нельзя, как нельзя обвинять человека за то, что он не всемогущ и не всеобъемлющ. При этом нам вспомнилось одно остроумное замечание из пьесы графа Соллогуба "Мастерская русского живописца". Иван Кузьмич рассказывает о своем художнике из дворовых: "Отличный мастер!.. Русский, а не хуже иностранца... Один только у него недостаток, разумеется, неважный, -- людей писать не умеет. Зато, я вам доложу -- на зверях собаку съел... А как человека начнет писать, все как-то на зверя смахивает"...40* Мы согласны с Иваном Кузьмичом: недостаток действительно неважный... Художник может и не уметь изображать людей; мы его не обвиним за это, если только он умеет хорошо представить -- хоть светских львов и медведей... А мы видели, что у графа Соллогуба все они обрисовываются превосходно; не удаются они ему только тогда, когда вздумают рассуждать и походить на людей... Тогда их красноречие и остроумие явно обнаруживает, что говорят не они, а сам автор за них сочиняет крылатые речи.

Во всех произведениях графа Соллогуба действительно повторяется тип одного зверя, выразившийся особенно ярко в Иване Васильиче. Прежняя критика не хотела видеть в Иване Васильиче ни малейшей частички субъективности автора и все рассуждения этого промотавшегося дворянчика относила прямо и исключительно к его шутовской личности...41* Но мы имеем основание думать иначе. Иван Васильич, по нашему мнению, принадлежит к общему разряду типов, постоянно воспроизводимых автором "Тарантаса". Это тип вот какого рода. Он не богат и не слишком беден; характер имеет добрый и мягкий от природы, образование получил поверхностное (нередко в Дерптском университете).42* По окончании курса втянулся он в большой свет; лезет из кожи, чтобы поддержать на себе приличную внешность, делает долги, кланяется важным лицам, унижается, подличает, волочится за модными красавицами, к которым ничего не чувствует. При столкновении с другим кругом людей он увлекается непременно каким-нибудь чувством (от непривычки к чужой сфере), а потом опять легкомысленно жертвует этим чувством для своих обязанностей в отношении к свету... Если он не промотается, то будет светским человеком до конца, т. е. до выгодной женитьбы; если же поддерживать себя нечем, кредит потерян, то он спокойно исчезает в безвестности. Ни правил, ни взглядов у него нет; он по легкомыслию готов совершить доблестный подвиг, так же как и покуситься на гнуснейшее преступление... Он почти никогда не думает, а только кричит, повторяя то, что слышал от других, и слова его никогда не сходятся с поступками...

Автор сам, как видно, не сознает иногда полного согласия своих типов и к одним из них относится иначе, чем к другим. Но, в сущности, все они одинаковы. Например, Карл Шульц в "Истории двух галош" -- по замыслу автора, очевидно, должен был принадлежать к другому разряду людей: из него должен бы выйти благородный труженик искусства, с пламенно любящей душой, с возвышенными стремлениями, не понятый миром и гордо погибший невинною жертвою судьбы... Но изображение такой личности было не по средствам таланта нашего автора, и из Шульца вышло тоже что-то вроде Ивана Васильича: существо слабое, бесхарактерное, противоречащее себе на каждом шагу, ничего не делающее само и во всем обвиняющее других. Он сходит с своего чердака в великолепную гостиную княгини и дебютирует здесь тем, что ругает концертную музыку... Потом он играет, его хвалят, хотят с ним знакомиться; он этим не пользуется, воображая, что все сами должны искать его. Он влюбился в Генриетту; она согласна быть его женой; но он говорит: "Нет, погодите, дайте мне прославить себя..." И затем начинает с того, что пишет большую симфонию на целый оркестр... Приезжает он с ней в Петербург, встречает холодный прием, о концерте и хлопотать не хочет, а решается давать уроки музыки... Но потом соглашается играть на именинном вечере у сапожника -- за пару галош -- и даже решается на унижение дать концерт... На концерте вдруг видит свою Генриетту, смущается и играет плохо. На другой день получает от Генриетты письмо: она замужем, но любит его по-прежнему... Он отправляется к ней и несколько месяцев наслаждается платонической любовью... Наконец их застает муж, увозит Генриетту в деревню, а Шульц сходит с ума и умирает... Что же это за человек, что за характер? Видно, что автор хотел изобразить человека, а вышло какое-то слабодушное, пассивное существо, очень похожее на великосветского зверя...

Таковы же точно и Леонин,43* доброе сердце без всякого характера; и Сережа, способный к увлечениям, исчезающим при первой насмешке; и барон Фиренгейм, готовый жертвовать жизнию за своего профессора и столь же легко готовый играть спокойствием семьи, которая должна быть дорога ему; и офицер, влюбляющийся и возбуждающий нежную, вечную взаимность -- мимоездом на станции; и Чесмин, искренно увлекающийся любовью до первого выгодного назначения; и князь Андрей, так легко уступающий убеждениям старушки бабушки; и генерал Северин, отделывающийся от увлечений молодости тем, что покупает хороших лошадей для своего сына-ямщика, и господин Надимов, поступающий на службу, которой он не понимает, затем только, чтобы оттереть другого, который может быть взяточником. Даже Медведь, которого автор опять-таки хотел выставить в хорошем свете, тоже слабое, пустое существо, решительно не понимающее себя, до того не понимающее, что решается, бог весть зачем, танцевать французскую кадриль на бале у князя Щетинина, да еще vis-Ю-vis с одной блистательной парой. Сам даже мужик Тарас, убивший мать вместо богатого купца, которого хотел обокрасть, -- и он решается на преступление просто по легкомыслию и безумной слабости характера. Словом, каждый из героев -- пустейший человек из самых бестолковых. Видно, что автору очень близок этот тип, что он имел много случаев изучить его, свыкнуться с ним, проникнуться образом ого мыслей и перенести его в свои создания, иногда даже без сноего ведома и против воли своей. Говорят, что каждый автор выражает часть своего собственного характера в каждом из представленных им типов; если согласиться с этим, то тем более нужно согласиться, что на воспроизведение тех или других характеров сильно действует образ мыслей и сфера действий самого автора, и в таком случае для нас становится совершенно понятным, почему граф Соллогуб, привыкший к понятиям и воззрениям большого света, так постоянно выводил нам пустых и ничтожных людей, без правил и убеждений, -- даже поставляя ту сроду, в которой они всего менее встречаются. Нелишним считаем заметить и здесь, что пристрастие к подобным типам совсем не составляет особенности, появившейся в авторе "Чиновника" только в последнее время. Совсем нет -- оно столь же сильно и в "Истории двух галош", и в "Большом свете", и во всех других рассказах Соллогуба, и следовательно, здесь опять нельзя видеть какого-то падения таланта.

Странная судьба постигла творения графа Соллогуба. Прежняя критика восхищалась его героями, рассматривая их чисто с объективной стороны, и хотя замечала, что понятия автора как будто сходятся иногда с понятиями его героев, но приписывала это сходство особенному художественному умению автора представить предмет живо и полно. Она рассматривала Ивана Васильича как что-то совершенно чуждое по своим воззрениям самому автору, все произведение принимала за жестокую насмешку над людьми, подобными Ивану Васильичу. Таким образом, когда Иван Васильич говорил, что за границей научился он любить Россию, критика смеялась над его шутовством; и когда автор говорил, что только за границей понял Иван Васильич, как много хорошего в России, -- критика опять принимала слова эти за насмешку над пустотой Ивана Васильича. Новая критика поступила не так. Подвернулся ей под руку Надимов, тот же Иван Васильич: отчего бы не разобрать его с такой же точки зрения и не сказать спасибо графу Соллогубу за искусное изображение такого бестолкового крикуна? Нет, его вздумали разбирать как идеального чиновника за его блестящие фразы и его пустоту, сделали обвинением для автора. А посмотрите-ка, сколько прекрасных фраз говорят у графа Соллогуба -- Иван Васильич, Лев, барон Фиренгейм, старушка, и пр., и пр. Такие речи -- одна из особенностей графа Соллогуба. Может быть, это и недостаток, но, конечно, неважный: и у Грибоедова Фамусов отпускает подчас такие эпиграммы, что хоть бы Чацкому впору. Герои графа Соллогуба говорят много хорошего, только дела их не сходятся с словами: в этом и состоит их недостаток, по мнениям автора. Прежняя критика думала, что автор и самые понятия их осмеивает, и потому она уверяла, что в его произведениях положены всегда в основание глубокие идеи и крепкие убеждения, то есть те, которые она сама приписывала автору, понимая наоборот его отношение к понятиям его же героев. Теперь это отношение обозначилось яснее, и мы видим, что многие из рассуждений Ивана Васильича и подобных ему людей вполне одобряются графом Соллогубом. Эго видно отчасти и в самом способе изображения этих личностей, при котором автор из спокойного эпического рассказчика беспрестанно делается вдохновенным лириком и горячим оратором, невольно выражая свое субъективное настроение. Но особенно доказывает это -- сличение слов самого графа Соллогуба со словами его героев. Мы боимся представлять выписки, чтобы не обременить внимание читателей; укажем только несколько примеров. Иван Васильич жалеет о гибели фамильных преданий, о том, что генеалогия не уважается, -- и граф Соллогуб в своих заметках жалеет о том же. Иван Васильич уверяет, что все зло взяточничества происходит оттого, что чиновники происходят из простого класса, из дворовых, а не из дворян; граф Соллогуб доказал "Чиновником", что разделяет это убеждение. Иван Васильич хлопочет о народности русской, находя, что лучший залог настоящего и будущего величия России -- это могучее ее смирение; то же самое, почти слово в слово, высказано графом Соллогубом от собственного лица в статье "6-е декабря 1853 года в Тифлисе". Здесь он уже не мог шутить: предмет его описания был слишком серьезен для этого. Иван Васильич не находит во Франции ничего, кроме ветрености и грязи, в Германии ничего, кроме педантизма, -- и граф Соллогуб (умереннее, конечно, чем Иван Васильич) бранит их за то же самое, -- не только в прозе, но даже и в стихах. Иван Васильич разделяет русскую литературу на две половины: смиренную, и потому умную, хорошую, -- и крикливую, но бездарную, и уверяет, что истинные дарования редко появляются с своими произведениями, боясь быть смешанными с этими крикунами. В свое время критика посмеялась над такими выходками, как обличающими шутовское верхоглядство Ивана Васильича, но посмеялась напрасно. Через год в своих заметках сам граф Соллогуб написал, ужо от себя, что от журнальных крикунов "литература падает в грязь и внушает отвращение к себе в тех юных дарованиях, которые могли бы развиться и окрепнуть для чести и пользы русского слова".44* Мнений в таком роде мы могли бы привести очень много, но надеемся, что из представленных примеров можно видеть по крайней мере то, что автор "Тарантаса" совсем не хотел смеяться над убеждениями своего героя, а старался выставить только противоречие ого слов с поступками. Это видно и в той главе, где автор рассказывает воспитание Ивана Васильича и с теплым участием говорит о его уме, сметливости, пылкой натуре, сердечной любви, к России и пр.

Таковы же и прочие герои. Лев рассуждает о светской жизни ничуть не хуже самого автора повести; княгиня задумывается о пустоте своей жизни точно так, как автор за нее задумывается. Северин рассуждает с церковным старостой о том, что каждому нужно оставаться в том состоянии, в каком он родился: "Барином быть -- барином надо и родиться; сделай мужика барином, барина мужиком -- обоим не сладить".45* Эта мысль весьма сильно и ярко изображается во всех произведениях графа Соллогуба. По его мнению, и в большой свет надо пускаться только тем, кто уже родился в нем, потому что тут нужны своего рода привилегии; и чиновником должен быть только дворянин, а уж никак не человек из простого звания... Для сохранения чести своего: звания нужно жертвовать всем -- говорит старушка своему, внуку, который хочет жениться на бедной девушке. Читая ее рассуждения, вы можете подумать, что автор хочет выставить их в смешном виде. Да и как иначе подумать, читая, например, следующие строки: "Нелегко в наше время быть аристократом; вот для чего и надо оставаться аристократом. Теперь, когда все убеждения в Европе исчезают. кому поддержать и спасти их, как не дворянскому сословию? Теперь, когда владычествуют слова, а не начала, кому указать толпе на путь истинный, как не тем, которые выше толпы? Но этого достигнуть можно не умом, а характером. С тех пор как булочники пишут стихи, а сапожники занимаются политикой, ум ничего не значит. Другое дело -- характер; но характер крепнет только последовательностью и верою в законы, принятый при рождении..." и т. д. Далее, между прочим, говорится, что вся история человечества дает нам следующий урок: "Счастливы те государства, где каждое сословие остается в своих пределах, идет по собственному пути..."46* И те же самые мысли найдете у графа Соллогуба в статьях: "Община сестер милосердия", "6-е декабря в Тифлисе", "Симбирский театр" и других. По соображении многих мест в сочинениях графа Соллогуба, можем думать, что и будущность России представляется ему именно в том виде, как изобразил он ее в сне Ивана Васильича. Иначе самый этот сон как-то неестествен: как могут такому человеку, как Иван Васильич, сниться такие отвлеченные вещи? Только наяву мог он придумать хоть, например, следующую картину: "Сельский пастырь, сидя под ракитой, с любовью глядел на детские игры. Кое-где над деревнями возвышались домы помещиков, строенные в том же вкусе, как и простые; избы, только в большем размере. Эти домы, казалось, стояли блюстителями порядка, залогом того, что счастие края не изменится, а благодаря мудрой заботливости просвещенных путеводителей все будет еще стремиться вперед, все будет еще более развиваться, прославляя дела человека и милосердие создателя..."47*

Все сказанное нами доказывает, что и убеждения графа Соллогуба постоянно были одни и те же. Только сначала они высказывались не совсем определенно, так что критика не умела отделить личности автора от личности его героев и насмешки от истины. Теперь же они обозначились яснее, и в этом опять мы видим доказательство того, что автор "Большого света" постоянно шел вперед, постоянно крепнул в своих силах и вырабатывал свои понятия...

Мы разобрали теперь все достоинства графа Соллогуба, за которые восхищалась им прежняя критика и которые перечислены нами в начале статьи. Разбор их показал, что и теперь блестящий беллетрист остался тем же, чем был прежде, и прежде был тем же, что и теперь... Только теперь он сильнее и ярче выразился... При разборе нашем не брали мы в расчет биографии Котляревского, почти не касались водевилей и драм графа Соллогуба, равно как и "Салалакских досугов" и альбомных стихотворений. Не на них основана слава графа Соллогуба: он известен русской публике как юморист и повествователь, и мы старались рассматривать его с этой стороны, чтобы объяснить факт охлаждения к нему публики. Другие его произведения были нам нужны только для того, чтобы проследить ход развития его убеждений и стремлений -- с самого начала до последнего времени... Впрочем, считаем нужным прибавить здесь, что даже и мелкие произведения графа Соллогуба нисколько не противоречат общему нашему понятию о нем и не могут уронить его славы. В них он является тем же блестящим, остроумным писателем, с тем же истинно светским тоном и взглядом на вещи, с теми же чувствами и убеждениями... Например, стихотворения его так милы и изящны, что нельзя не любоваться ими. Они так и переносят в благоуханную атмосферу гостиных, так изящно очерченных графом Соллогубом, они так и заставляют вспомнить барона, декламировавшего:

Всегда, везде -- и в зале шумной,