Не будешь гневен в деле том,
Где ты -- и суд и оправданье. 14*
Как видите, со стороны автора не было недостатка в охоте и доброй воле для приобретения новых успехов. Он не играл роли Расина или Россини, упорно хранивших в течение многих лет строгое молчание, несмотря на мольбы своих поклонников.15* Отчего же новые произведения графа Соллогуба не встречали такого восторженного приема, как первые его повести? Мы ужо упомянули, что некоторые находили причину этого в упадке таланта блестящего беллетриста. Это мнение заслуживает внимания, и оно легко может быть поверено теперь, когда все произведения графа Соллогуба собраны и изданы вместе. Мы решаемся взяться за эту поверку тем с большею охотою, что она дает нам удобный случай высказать несколько замечаний об особенных чертах таланта графа Соллогуба вообще.
Оставляя в стороне разные общественные вопросы, направления и обстоятельства, обращая внимание только на субъективную сторону произведений графа Соллогуба и проследивши их все в их последовательном порядке, от "Истории двух галош" до "Года военных действий за Кавказом", мы можем сказать прямо и положительно, что, в сущности, талант графа Соллогуба нисколько не изменился. Он и теперь отличается тем же характером, направлением, пользуется теми же внешними пособиями, выражает те же внутренние убеждения, даже употребляет тот же способ выражения, как и прежде. Только иногда делает он уступки современным требованиям, сдерживая свои собственные чувства и стремления; но эта сдержанность, но нашему мнению, придает еще; более цепы тем чертам, которые хотят, по не могут укрыться за нею. Притом сдержанность эта -- как признается сам автор -- явилась у него вследствие жизненной опытности и яснейшего сознания требований искусства. Он говорит о своем "Тарантасе": "Тогда не расчетливая, сухая опытность водила пером, а неразборчивое чувство само собою бросалось на бумагу, не сдерживаясь рассудком, не признавая резких пределов, поставляемых искусством и жизнью" (т. V, стр. 455). Таким образом, по собственному сознанию автора, разница между первыми и последними его произведениями состоит в том, что он стал теперь опытнее, более стал сдерживаться рассудком и яснее сознал пределы, полагаемые искусством и жизнью. Согласитесь, что все это может способствовать скорее возвышению, нежели упадку таланта. И в самом деле, мы должны сознаться, что во многих местах позднейших произведений графа Соллогуба талант его кажется нам созревшим и укрепившимся, а совсем не упавшим. Начнем хоть с самого ничтожного и внешнего признака -- способа выражения. До сих пор весьма мало обращали внимания на одну особенность графа Соллогуба, в этом отношении равняющую его чуть ли не с самим Марлинским, -- на его блистательное красноречие в описаниях и в разговорах действующих лиц. Г-н Павлов обратил, правда, внимание на красноречие Надимова,16* но рассматривал его совсем с другой стороны, почти не касаясь изящной выработки слога. Мы же хотим сказать именно об этом достоинстве графа Соллогуба, которое совершенно несправедливо было пренебрегаемо нашей критикой, так много толковавшей о красноречии Марлинского. Приведем для подтверждения нашего отзыва два описания: одно из них написано Марлинским, другое -- графом Соллогубом.
Вот описание метели:
Вдруг вся природа содрогается. Летит метель на крыльях вихря. Начинается что-то непонятное, чудное, невыразимое. Земля ли в судорогах рвется к небу, небо ли рушится на землю? -- но все вдруг смешивается, вертится, сливается в адский хаос. Глыбы снега, как исполинские саваны, поднимаются, шатаясь, кверху и, клубясь, с страшным гулом борются между собой, падают, кувыркаются, рассыпаются и снова поднимаются еще больше, еще страшнее. Кругом -- ни дороги, ни следа. Метель со всех сторон. Тут ее царство, тут ее разгул, тут ее дикое веселье...17*
А вот описание грозы:
Меркло. Тучи плескались, как волны по небу, -- грозили залить ледяной остров Шах-дага. Только одно его темя блистало еще снегом, пылало огнем солнца, как душа поэта, как жерло вулкана. Другие хребты -- слева, справа, отовсюду -- вздымались великанскими головами один над другим, один за другим, все выше, и синее, и мрачнее, подобно чудовищным валам, вздутым божиим гневом в страшный день потопа... Под кипучею пеной облаков, казалось, они идут, идут, грозные, крутятся, падают горами, расступаются безднами; прыщут и воют! Ливень бичует, хлещет, гонит их, догоняет нас... Дорога шумит и несется водопадом... проливается небо, земля тонет...18*
Не правда ли, что эти отрывки очень схожи? Фигуры нарушения, повторения, единоначатия и т. п. украшения реторики щедро рассыпаны в том и другом. Прием и манера решительно те же. Весь секрет состоит, главное, в подборе эпитетов почти синонимических, в уместном повторении некоторых глаголов и в искусном избежании союза и, который, как известно, связывает речь. Красноречивые описания, чтобы не лишиться своей свободы, большею частью вовсе не употребляют его, а если и употребляют, то не иначе как с повторением -- попарно. Необходимо также при этом обращать внимание и на звучность фразы.
Рассматривая с этой стороны красноречие графа Соллогуба, находим, что он не пренебрег решительно ни одной мелочью, какая только могла служить для украшения его слога. Его описание метели, по нашему мнению, решительно не уступает описанию грозы у Марлинского.