Кайхосро. За что же? (Надо заметить, что Кайхосро вдруг просыпается, проспавши тысячу лет, и потому остается еще с нынешними понятиями: это делает прекрасный контраст, отлично оттеняющий пего картину.)
Трубочист. За то, что вы доставили мне неоцененный случай оказать вам одолжение.
Кайхосро. Да, кажется, мне бы должно...
Трубочист. Вы не будете сердиться на меня, что я имел счастие прислужиться вам?
Кайхосро. Что вы!
Трубочист. Не обижайтесь, пожалуйста. Позабудьте-это. Я не хотел сделать вам ничего неприятного, не хотел внушить вам гнусного чувства благодарности. Виноват, простите меня.
Кайхосро. Не понимаю.
Трубочист. Не мстите мне только. Я бедный человек. Вам легко будет меня уничтожить. Трубочисты и без того всегда в черном теле...33*
Разговор еще продолжается в этом роде; трубочист становится на колени перед Кайхосро и просит у него поцеловать ручку, называя его своим благодетелем и истинно великодушным человеком. Но мы останавливаемся на этом, чтобы заметить здесь, как просвещение распространится через тысячу лет в России: каламбур о черном теле, сказанный недавно графом Соллогубом в применении к русской литературе, будет через тысячу лет повторяться трубочистом уже в приложении к нему, трубочисту... Мы даже думаем, что именно желание вложить этот каламбур в уста трубочиста заставило автора написать всю эту сцену. По понятиям его, через тысячу лет все будет делаться машинами, и даже вот до какой степени: Карапет, отец Кетеваны, выходит на кровлю своего дома, чтобы посмотреть, что делается на улице. Вдруг ему захотелось спать. Он заводит ключом отверстие в трубе, и из окна выезжает кровать, которую подталкивает машина с колесами и пружинами. Карапет говорит: "Машина, положи меня; машина, накрой меня; машина, погаси свечу и отвези в комнату". Машина все это исполняет, и Карапет уезжает, говоря: "Ну, а теперь я сам засну..." Когда только стоит завести ключом отверстие в трубе, чтобы произвести такие чудеса, то -- скажите -- многого ли стоит завести машину для чистки труб? К чему же здесь трубочист? Очевидно, не для чего иного, как для каламбура...
Свежесть и величие выразились особенно в последних стихотворениях графа Соллогуба. Под живительным влиянием Кавказа он воспевал весну такими стихами: