Или вот это -- разве не остроумно:
Олегович. Вот, в особенности, не уронил ли ты моей диссертации о земле Тмутараканской?
Сидор. Помилуйте-с: она тяжелая...
Прохор (не расслыхав). Как-с?.. В господском доме -- нет-с! а вот у нас так много, -- не знаем, как сладить.
Олегович. Я это привез в подарок хозяину.
Прохор (в сторону). Вишь, чудак, с какими подарками ездит! 31*
Не правда ли, что эти созвучия так и напоминают приятные и знаменитые каламбуры: "Сколько зла-то от злата!..", "Моего гнева не залить Невой. -- Не вой дружище, не вой", и т. п. А ведь не приобрели они такой знаменитости. Всему, подумаешь, своя судьба... И каламбуры sua fata habent. {Имеют свою судьбу (лат.). -- Ред. }
А каково простодушие Прохора? Не правда ли, что оно совершенно, как нельзя более, в русском духе и даже приводит на мысль ту прибаутку о глухом, в которой рассказывается, как кум расспрашивал, куда он ходил, и как кум потерял наконец терпение в расспросах и что из того вышло?..
Но пора нам оставить восхищение внешними достоинствами графа Соллогуба. Их трудно передать в разборе и пересказе; надобно читать самому сочинения автора "Метели" и "Сотрудников", чтобы вполне понять и оценить их красноречие и остроумие. Поэтому мы переходим теперь к другой стороне таланта графа Соллогуба, более серьезной и внутренней: это его наблюдательность, его необыкновенное уменье изображать быт всех сословий. Деятельность графа Соллогуба поражает нас в этом отношении прежде всего необыкновенным разнообразием. Главное его внимание устремлено, разумеется, на большой свет, на львов и львиц; но он ими не ограничивается. В произведениях его встречаются вам и медведи, и студенты, и чиновники, и аптекари, и помещики-степняки, и помещики-вельможи, и художники, и купцы, и немцы-ремесленники, и русские солдаты, ямщики, старосты церковные, и простые поселяне, и старинные русские бояре, и новейшие литераторы различных кружков, и пр., и пр., всего не перечтешь. У него описываются и великосветские балы, и маскарадные интриги, и студенческие пирушки, и семейное счастие и несчастие, и ночлеги на постоялом дворе, и провинциальное гостеприимство, словом, все, что хотите... Перед вами рисуется здесь и шумная жизнь Петербурга, и мирное спокойствие немецкого городка, и сердитое спокойствие нашей губернской жизни, и наша уездная безжизненность. Всюду, от великолепнейших палат до беднейших хижин, проник граф Соллогуб своим зорким взглядом и всюду умел отметить более характеристические особенности. В последнее время это уменье, как и другие достоинства графа Соллогуба, нисколько не уменьшилось; напротив, круг его наблюдательности еще расширился: он присоединил к прежним своим опытам и изучениям целую обширную страну -- Грузию с Кавказом. Таким образом, позднейшие его произведения получают новый, особенный колорит оригинальности, свежести и величия благодаря влиянию края, столь благодетельно действующего всегда на наших лучших поэтов. Оригинальность графа Соллогуба выразилась особенно в пьесе "Грузия через тысячу лет". Здесь, вдохновенный прекрасной страной, автор отважно предается своим мечтам об усовершенствовании наук, искусств и жизни человечества и рисует нам картину грузинского быта в 2853 году. Тогда, по его понятиям, женщины и дети будут исправлять должности чиновников и полицейских, потому что это дело самое легкое... Тогда человек, спасающий другого, будет благодарить спасенного, извиняться перед ним... Но -- мы не можем удержаться, чтобы не привести вполне этой сцены, свидетельствующей о будущем превращении всех нынешних понятий. Дело в том, что Кайхосро, жених Кетеваны, привязан к трубе одного тифлисского дома Шамилем, с которым Кетевана вздумала бежать на воздушном шаре... Кайхосро стоит привязанный и мычит. Вдруг -- в трубе слышна баркаролла, из трубы вылезает трубочист и говорит:
-- Что это за человек, привязанный к трубе? Не номочь ли ему? Может быть, он не рассердится. Помогу, в самом деле? Трубочисты люди отважные. (Развязывает.) Милостивый государь, вы свободны теперь. Позвольте мне всеуниженно благодарить вас.