Все это решительно убеждает нас, что талант графа Соллогуба нисколько не изменился и блестит по-прежнему, по крайней мере в отношении к искусству выражения. Речь его и его героев всегда изящна и выработана, ее так и хочется слушать; к ней никак уже нельзя приложить последних двух стихов известного четверостишия:
С кого они портреты пишут,
Где разговоры эти слышат?
А если и случалось им,
Так мы их слышать не хотим. 27*
Нам заметят, может быть, что все красноречие да красноречие -- утомительно; слишком обточенные и звучно-пышные фразы не могут нравиться постоянно. Мы совершенно согласны, тем более что это дает нам случай выставить пред взором взыскательного читателя новое достоинство слога графа Соллогуба: у него не везде красноречие, а есть еще блестящее, поразительное остроумие. Здесь опять автор "Мыльных пузырей" совершенно несправедливо обижен судом критики и публики. О его остроумии говорили всегда только мимоходом, как о достоинстве очень и очень второстепенном, между тем как автор наш, очевидно, с чрезвычайной любовью и усердием занимается подбором остроумных фраз, любит пощеголять ими и с некоторым самодовольствием выставляет их на потеху читателей, даже повторяя удачные остроты в различных своих сочинениях, И при всем том -- кричат об остроумии барона Брамбеуса, восхищаются остротами Петербургского Туриста, рукоплещут в театре каламбурам Каратыгина 2-го, и никто не признает остроумия, как особенного достоинства, за графом Соллогубом. А это одно из самых постоянных, неувядаемых его свойств. С ним он начал свое поприще, с ним и продолжал его постоянно и неизменно. На первой странице первой его повести говорится: "Бедные галоши! Люди, которые исключительно им обязаны тем, что они находятся на приличной ноге в большом свете, прячут их со стыдом и неблагодарностью в уголках передней. И как, скажите, но позавидовать им блестящей участи своих однослуживок, счастием избалованных лайковых перчаток? Их то и дело что на руках носят", 28* и пр. Через восемь лет автор "Истории галош" говорил в своих заметках об одном литераторе, Максиме Ивановиче: "Одет он всегда в черное, вероятно, в ознаменование того, что привыкли держать литературу в черном теле..." 29* Не правда ли, какое милое остроумие?.. А в другом, еще позднейшем произведении графа Соллогуба разве не остроумен следующий разговор:
Семен. Помилуйте, должок такой бездельный...
Ганя. Оттого-то и не отдают, что он бездельный; будь он дельный, так и говорить бы не стали.
Семен. Да как же, батюшка, неужели, по-вашему, пятнадцать рублей за три месяца не дельный долг?
Ганя. И говорить не смей, что он недельный: он месячный...30*