Роман в письмах графини Евдокии Ростопчиной. Девять частей ("Библиотека для дач", книжки 76--84). СПб., 1857
Письмо -- это все равно, что разговор на бумаге. Следовательно, новый роман в письмах графини Ростопчиной относится по своей форме собственно к драматическому роду, в котором талант этой писательницы оказывается особенно замечательным. Всех, кто читал ее жалостные пьесы: "Кто кого проучил", "Уедет или нет" и т. п., до сих пор коробит при воспоминании о них от невольного кислого чувства -- точно так, как все читавшие ее комедии: "Нелюдимка", "Семейная тайна"2 и пр., доселе не могут удерживаться от хохота, вспоминая изображенные в них бестолковые поступки людские. Правда -- комедии эти носят название драм, а жалостные пьесы -- комедии, но le nom ne fait pas la chose, {Не в названии дело (франц.). -- Ред. } и мы совсем не хотим из ошибочного названия выводить какие-нибудь заключения, неблагоприятные для самой пьесы. Мы просто говорим, что автор ошибся, вероятно, в названии, которое, впрочем, могло быть и опечаткой или даже просто прихотью автора. Одну подобную прихоть знаменитой писательницы мы уже знаем. Это было лет семь или восемь тому назад. У "Москвитянина" был тогда период школьничества: он печатал школьные беседы г. Погодина с гг. Грановским, Соловьевым и пр., педагогические лекции г. Шевырева, упражнения г. Покровского по корректурной и грамматической части3 и т. п. Около этого времени и графиня Ростопчина вздумала поместить в "Москвитянине" составленную ею хрестоматию из лучших иностранных писателей -- с собственными объяснениями. Целый год печаталась эта хрестоматия, в которой перепечатано было много стихов из Данте, Шекспира, Байрона, Гете и пр., и -- как бы вы думали, как она называлась? "Поэзия и проза жизни, роман в стихах"!!. И хрестоматия нисколько не потеряла от этого, а "Москвитянин" даже выиграл: под видом эпиграфов к роману он целый год помещал на своих страницах прекрасные отрывки из классических писателей...4
На этом основании мы не хотим делать никаких замечаний касательно названия "роман в письмах". Мы жалеем только об одном: зачем нет здесь предисловия, вроде того, какое находится при последнем издании стихотворений графини Ростопчиной? Оно бы всего лучше объяснило нам, как сам автор понимает своих героев и что он имел в виду при создании своего романа. Такое объяснение со стороны автора необходимо было бы потому, что роман в письмах, подобно всякому драматическому произведению, не допускает никакого вмешательства автора в отношения действующих лиц и заставляет говорить только их самих. Таким образом, во всем романе автор нашел возможность сделать от себя только два-три замечания в выносках, в которых он дает читателям понятие о том, что такое газета "Punch" и что за экипаж брэк -- предметы, о которых особы, пишущие письма, не считают приличным распространяться... А между тем характер некоторых лиц остается довольно загадочным без авторского объяснения. Например, князь Суздальский не представлен, кажется, прямо пустым вралем, а между тем врет на каждом шагу. В одном письме он говорит, например, что совсем не знает русской литературы и что недавно прочитал только, по указанию соседки своей, "Горе от ума", -- а через несколько страниц толкует о печоринском элементе, и в другом письме, еще прежде писанном, рассуждает о языке княгини Дашковой в ее журнале.6 В одном письме он толкует о благосостоянии и просвещении своих крестьян, и в том же самом письме выражает опасение, чтобы русского мужика грамота не испортила!.. В ноябре 1844 года он пишет, что ему только тридцать два года, самодовольно вспоминая свои кутежи с лоретками, а в январе 1845 года, собираясь жениться, он вдруг хочет казаться степеннее и накидывает себе три года, уверяя, что ему тридцать пять лет. А между тем все действующие лица романа превозносят его добродетели и стараются выставить его человеком истинно благородным и просвещенным. Что хотел сказать автор, ставя своих лиц в такие мудреные отношения? Предисловие могло бы объяснить это; но автор не захотел предисловия, предоставляя самому делу говорить за себя. Он представил нам драматическое произведение, не прибавляя ни слова от себя, и отыскать его идею, определить сущность характеров, проследить все развитие действия в драме составляет уже обязанность критики. Мы принимаем на себя эту обязанность, заранее сознаваясь, однако, перед читателями, что мы не могли разъяснить некоторых загадочных вещей в романе и что некоторые наши заключения, может быть, окажутся не вполне верными и удовлетворительными.
Прежде всего поражает нас двойственность интриги романа: две приятельницы, Сара и Маргарита, ведут между собою переписку и рассказывают друг другу приключения своей жизни, которые во всем романе идут совершенно отдельно и не имеют ни малейшего влияния одни на другие. Автор романа так хорошо знаком с художественными требованиями, общими для всякого литературного произведения, что, верно, не решился бы нарушить их, если бы не имел в виду какой-нибудь особенной цели. И нам кажется, что мы нашли эту цель. По нашему мнению, автор имел в виду доказать своим романом, что все люди, как бы они умны или глупы, богаты или бедны, добродетельны или развратны ни были, все рано или поздно придут к одной общей всем пристани, то есть что все люди смертны. Для такой широкой, всеобщей темы и содержание нужно было взять как можно шире. Так поступали по крайней мере наши лучшие сочинители. Г-н Загоскин в романе "Кузьма Петрович Мирошев" провел историю рода Мирошевых через несколько поколений, многократно переходя от Петра Кузьмича к Кузьме Петровичу и обратно, от Кузьмы Петровича к Петру Кузьмичу: так необходимо было затем, что автор имел в виду изобразить жизнь русских во времена Екатерины Великой. В знаменитом романе "Иван Выжигин", желающем доказать торжество нравственности над пороком, автор также не удовольствовался одною жизнью, а привел, по рассказам старых людей, читавших его роман, целое поколение нравственных людей: дедушку, сынка его и внучка -- Петра Иваныча, в нарочито сочиненном продолжении. Имея пред глазами такие прекрасные примеры, и графиня Евдокия Ростопчина не усомнилась пожертвовать узкими понятиями о художественном единстве желанию сколько возможно полнее разрешить свою высокую задачу. Но так как истинный талант никогда не бывает рабским подражателем, то и графиня Евдокия Ростопчина уклонилась несколько от своих высоких образцов и расширила свою тему не во времени, а в пространстве. Она не удовольствовалась проведением своей идеи в жизни одного лица, а взяла для этого две параллельные жизни, около которых сгруппировала много других лиц, соединенных с главными почти одной только общей мыслью романа (то есть тем, что все они умирают), без всяких побочных интересов. В этом находим мы оправдание двойственности интриги в романе, которая, таким образом, нисколько не мешает строгому единству общей мысли и даже служит к ее усилению и подкреплению. Мы полагаем даже, что цель автора достигнута была бы еще вернее, если бы он последовал примеру автора великолепной трагедии "Деньги" и уморил бы в своем романе несколько сот человек. Тогда бы смертность человеческая была еще неопровержимее для всякого читателя. Впрочем, роман "У пристани" оканчивается напоминанием о Севастополе, и, по нашему мнению, это сделано не без глубокого артистического соображения: имя Севастополя служит последним доводом автора, самым сильным и даже делающим ненужными все остальные доводы. Кто не хочет читать романа, тот может только взглянуть в последние его страницы, прочесть на них слово: Севастополь, и в нем тотчас пробудится мысль о последней пристани -- смерти, чем цель автора романа будет вполне достигнута...
Развитие главной идеи в романе доказывает нам глубокое знание человеческого сердца и многостороннюю опытность автора. Субъективная личность автора и его воззрение на жизнь, без всякого сомнения, много участвовали в создании характеров романа: иначе невозможен этот тонкий анализ женского сердца, невозможно это умение выставить наружу сокровеннейшие побуждения самых тайных женских страстей, какое показала графиня Евдокия Ростопчина в истории двух лиц своего романа -- Сары Волтынской и Маргариты Петровской. Самые эти лица оба представляют как бы разложение одного характера на двух особ, так что в этом случае графиня Евдокия Ростопчина уподобляется любимому поэту своему -- Байрону, который, по словам Пушкина, в каждом из своих героев воспроизводил какую-нибудь одну сторону собственного характера.6 Разница только в том, что у Байрона менее рефлексии: он относится к созданным им лицам непосредственно, и оттого страсть представляется у него в трагическом развитии. Графиня Евдокия Ростопчина, напротив, силою рефлексии отрешаясь от непосредственного увлечения страстью, заставляет ее проходить пред судом неумолимого рассудочного анализа и вследствие этого относится к ней уже комически, или, точнее сказать, -- сатирически. В романе, содержание которого мы сейчас расскажем читателям, автор поражает своей сатирой легкомыслие людей, надменно резонирующих без всякого прочного убеждения и с постоянным противоречием как между словом и делом, так даже и между самыми словами. Выражается это резонерство преимущественно в двух главных лицах романа -- Саре и Маргарите. Само собою разумеется, что подобные характеры всегда заключают в себе достаточное количество глупости, прикидывающейся разумною. Автор и в этом отношении удовлетворяет всем требованиям: его Сара и Маргарита изображены глупыми до невероятия. Равным образом соблюдено и другое условие художественной постройки романа -- естественность и верность действительности. В действительности резонеры обыкновенно бывают скучны: и автор сделал письма своих героинь непомерно длинными и скучными. Роман "У пристани" напечатан в "Библиотеке для дач и пароходов"7 и пр. Но мы полагаем, что ни один моряк, после самого продолжительного штиля, не может так жадно желать пристани, как тот, кто на пароходе вздумает для развлечения читать письма резонерок этого романа в письмах. И никто, конечно, не станет проклинать замедление парохода с такою яростию, как тот, кто возьмет с собою этот роман, чтобы читать у пристани в ожидании парохода. До того скучны все эти письма!.. Может быть, найдутся близорукие критики, которые поставят это в вину автору. Мы, напротив, видим здесь великое достоинство... Было бы совершенно нелепо, если бы он письма глупых резонерок сделал живыми и занимательными. Нужно было именно заставить их писать скучно, бестолково, длинно, утомительно. Автор все это исполнил в высшей степени совершенно. Можно судить о его искусстве и по одному следующему факту: целых два тома (2-й и 3-й) заключают в себе одно письмо Сары, наполненное нелепейшими и длиннейшими рассуждениями обо всем на свете, от хаоса, который, по мнению ее, кто-то считает "родоначальником вселенной", до достоинства сигар и ловкости юнкеров и пажей... Ответы Маргариты на письма своей подруги также длинны в соразмерности.
Характеристика этих двух подруг представляет для нас только одно затруднение: мы боимся слишком резко выразить негодование, возбужденное в нас против подобных женщин романом графини Евдокии Ростопчиной. До того они проникнуты суетностью и чувственностью, до того бессмысленны в своих притязаниях, до того нагло-бесцеремонны в своих выражениях, грязно-сальны в своих шутках! Обе они -- широкие натуры. Одна из них сожалеет, отчего она не мужчина и не может участвовать в их бурных подвигах и в не менее бурных развлечениях. Другая беспрестанно толкует о своей страсти к разгулу и удали, -- признается, что еще в детстве была влюблена в Макса Пикколомини и всегда питала особенное сочувствие к героям вроде Леоне Леони, Ускока8 и Манфреда. Она ругает неприличными словами современных гуманистов за то, что они не умеют жить, как предки... "А предки, -- говорит она, -- пили, ели, лихо дрались, лихо любили (!) и слегли своевременно в могилу, не клеветавши ни мира, ни жизни, не гнушаясь даром божиим... А вы,-- продолжает она в пафосе, -- а вы, жалкие недоноски будущих поколений, бездольные междуумки", -- да и пошла... "Вы, говорит, и кутить-то не умеете, как предки: их разгул был размашистее и разъемистее (что она хотела этим сказать?!); их разврат кипел каким-то блистательным увлечением, каким-то гордым бесстрашием и великодушием, которых в вас нет... Вы пигмеи пред Ловеласами и герцогами Ришелье прошлого века... Бессилие и пустота, вот ваша сущность!.." (т. I, стр. 114). И после такой грозной филиппики на гуманистов она прибавляет: "Это вопль моего сердца!.." Не мудрено поверить, судя по ее истории... Все письма этой резонерки Сары Егоровны полны подобных выходок против вялости нынешнего поколения, в пользу кипучести и ухарских замашек прежнего времени. Вообще удаль во всем ей нравится: и в русской тройке, и в растрепанных волосах, и в пьяной оргии, и в дикой цыганской песне; таков уж вкус у нее. Интересно рассказывает о ее любви к цыганам князь Элим Суздальский, тот самый шут, который, заботясь о просвещении крестьян, пугается грамотности. На святках он вздумал сделать елку для детой Сары Егоровны, а ее собственно захотел потешить цыганами, которых, по его словам, и выписал из Нижнего (и тут соврал, конечно: какие в Нижнем цыганы на святках!.. Другое дело -- в ярмарку...). И вот какое впечатление произвели на нее цыганы, по рассказу князя Элима. "Вся жизнь ее, вся душа, кажется, перешла в слух и в какое-то немеющее ожиданье... Она ожила, она воскресла; душа ее рвалась, и кровь кипела в ней, а я, без ее ведома, читал на лице ее все беглые выраженья живых ее ощущений и волнений. Яркий румянец играл на ее щеках; глаза блистали, дыхание занималось... несколько раз обращалась она ко мне, чтоб крепко пожать мою руку и горячо благодарить меня за сюрприз. Я был в полном удовольствии своего успеха!.." (т. VI, стр. 188). Не по-русски, но сильно выразился князь Элим!.. Здесь простой рассказ доходит даже до поэтического пафоса, который может быть сравнен только разве с увлекательным стихотворением самой же графини Ростопчиной: "Посещение цыганского табора"...
И такая-то удалая женщина беспрестанно впадает в проповеднический тон и толкует о нравственности и религиозности. По ее понятиям, впрочем, нравственность состоит в ухарском увлечении, а религиозность... Но вот как она рассуждает об этом предмете. Ныне, -- восклицает она, -- науки не так преподаются; все только и хлопочут о том, чтобы религию уничтожить... "Кто же виноват, если теперь все высшие науки приводят к этому ужасному исходу, если философия, геология, отчасти история громко и безнаказанно (где же это?) преподаются так, что они должны истреблять все зачатки веры, все стремления духовности, если они отрицают идею высшего начала и восхваляют (а надо возбранять?) вещество!.. Кто виноват, если основные понятия века отвергают все, чему человек привык верить и поклоняться, и показывают грубый хаос родоначальником вселенной и первобытной стихией, из которой должен был образоваться человек? (Вон оно -- куда метнула!.. Взявшись не за свое дело, бестолковая резонерка зарапортовалась: она и позабыла, что сказание о хаосе читается в Книге бытия, а не в новейшей философии.) Кто ж виноват, что в наш век ученые и умные боятся прослыть невеждами и суеверами (желание, кажется, довольно естественное!), если они не пытаются идти против доводов науки и разделяют мнения высших светил, ее проповедующих?" и т. д. (т. III, стр. 63--64). Видите ли: она думает, что для религиозности необходимо нужно идти против науки!.. Тогда, конечно, и религиозность хороша будет -- вроде той, какую исповедует сама Сара Егоровна. Не угодно ли посмотреть, какие силлогизмы сочиняет она, например, о провидении... Рассуждает она совершенно бесцеремонно о том, кого мужчине легче покорить -- женщину или девушку, и заключает:
Да! все мы, сколько нас ни есть, все мы прямые, настоящие дочери Евы: всем нам передала общая праматерь свое тревожное любознанье, свою страстную тоску по запретном... Всех нас неодолимо тянет к запрещенному плоду. Все мы должны вкусить его, чтоб удостовериться в его горечи, познать наше заблуждение и раскаяться в нашей вине. Без того женщина словно не вполне женщина, не достигает своего совершенного развития. Лучшие из нас непременно прошли эту школу. Пересмотри преданья первых времен христианства, перебери историю средних веков, византийские легенды, записки XVI, XVII и даже начала XVIII столетий, ты увидишь, что все строжайшие жилицы монастырей и обителей, все, что убегало в пустыни и спасалось в уединенье... было приведено к мирной пристани только бурею житейской... Все они начали любовью, чтобы кончить покаянием и молитвою. Стало быть, есть же какая-то тайная сила, которая влечет нас без нашего ведома и участья к исполнению нашей участи... Стало быть, пути провиденья неисповедимы (стало быть!!!), и оно заранее знает цель, которой не видят наши близорукие взоры! (стало быть!). Стало быть, нет силы и нет воли, которые могли бы затаиться и укрыться от одного из первейших условий жизни! (Дело идет все о том же запретном плоде, который все женщины наследовали от праматери Евы!)... (т. IV, стр. 85).
Такие безобразные понятия, призывающие провидение в оправдание своей удали и чувственности, конечно, должны ужасаться движения здравых философских идей... Помешала им, видите, геология с историей: зачем, дескать, безнаказанно преподаются? А какое наказание получили учителя, передавшие вам, Сара Егоровна, скандалезную историю дебоширств всякого рода и всех времен -- которую вы так подробно и отчетливо знаете, как видно из ваших писем?
Та, к которой обращаются воззвания Сары Егоровны, Маргарита Петровская, тоже -- бой-баба и, при размашистости своей натуры, не лишена некоторой экзальтации. Она -- девушка, но это не налагает на нее какой-нибудь особенной печати: ей уже тридцать лет, она очень опытна и, судя по ее письмам, конечно, уже не укрылась от "одного из первейших условий жизни". С редкою беззастенчивостью рассказывает она мужчине о том, как другой мужчина, незваный, ломился к ней в комнату и пр... "Он хотел, -- говорит она, -- сделать из меня свою Аспазию, свою Эгерию... Как будто мало на то лореток?" -- с гордостью вопрошает она в заключение. Вообще лоретки составляют любимый предмет ее рассуждений, и она пишет о них даже с сильными претензиями на юмор. О свойстве ее юмора может дать понятие следующий пример: "Я, конечно, всею душою уважаю и люблю Тихопадского, -- но ведь только душою... А матушка и он имеют виды и планы гораздо возмутительнее для моей независимости и безопасности... " Не правда ли, что для письма девушки это каламбурец довольно игривого содержания?..