Но пора нам оставить характеристику героинь и рассказать содержание романа, которое разделяется, собственно, на два содержания -- историю Маргариты и историю Сары, не имеющие между собою ничего общего, кроме того, что обе совершенно нелепы. Передадим сначала историю Маргариты: она покороче.

Маргарита -- дочь бедного украинского помещика, воспитывается у княгини Г., своей крестной матери, вместе с дочерью ее, Китти. Она получает блестящее воспитание, наравне с княжной, и вводится в большой свет. Тут на нее обращают внимание, и княжна с княгиней начинают за то преследовать воспитанницу. Преследование продолжается два года: она все живет у них, очарованная, как сама говорит, своими светскими успехами. Через два года в нее влюбляется граф П. (девица Маргарита Петровская чрезвычайно таинственна: она называет только буквами своих знакомых князей и графов). Она тоже полюбила его... "Он так искусно умел, -- говорит она, -- бросать мне намеки о нашей будущности, о своих намерениях!.. Я должна была поверить, что эти намерения честны и прочны; я поверила, я почитала себя невестою любимого и любящего меня человека".

Далее следуют точки... а еще далее граф П. женится на княжне Китти, извиняясь перед Маргаритою тем, что его принудили... Граф поселяется с женой в доме княгини Г., и Маргарита остается тут же -- хотя и могла бы удалиться к матери. Через полгода после женитьбы граф снова начал за ней ухаживать, стал ожидать ее на лестницах, преследовать по залам и явно, открыто говорить о своей страсти. Она была "глубоко уязвлена", как сама говорит, и решилась обороняться... Легче всего было бы уехать, но тогда не было бы геройства. А ей непременно хотелось сцен, борьбы, страданий. Бог весть уж зачем ей всей этой дряни было надобно... Она осталась ждать и дождалась, разумеется, до того, что однажды, в отсутствие жены, граф забрался в комнату Маргариты и хотел сделать из нее свою Аспазию... Она не согласилась; но и этот урок не проучил ее. Она все-таки осталась в этом доме, да еще пожаловалась на графа дяде его -- старику Симборскому, от которого граф ждал богатого наследства. Симборский влюбился в нее сам и стал ей оказывать свое внимание, а княгиня Г. и Китти опять стали ее преследовать. Она все ждала и дождалась формального предложения от Симборского, от которого, однако же, отказалась. Сам граф советовал ей выйти за старика затем, что тогда, -- объясняет она, -- он надеялся успешнее продолжать свое волокитство. Отказавши Симборскому, Маргарита потеряла последнюю защиту и подверглась сильнейшему гонению княгини и Китти и новым, ужаснейшим прежнего, преследованиям со стороны графа. Наконец уж тут решилась она уехать домой, к матери... Пожила она с матерью немножко и отправилась в Одессу... Там встретила степного помещика Тихопадского, которого полюбила душою, -- и молодого человека Краснодольского, которого полюбила сердцем. Краснодольский, как само собою разумеется, был образец всех совершенств в глазах Маргариты, но ей нельзя было выйти за него, потому что он состоял уже в законном браке, к которому принудили его расстроенные обстоятельства, после слишком сильных кутежей. Он в нее страстно влюбился и пишет к ней письма, ругая в них жену свою. Она отвечает ему в том же роде. Между тем Тихопадский к ней сватается; она отказывает. Скоро после того умирает мать ее, именье идет в раздел, и у Маргариты ничего почти не остается. Тихопадский повторяет сватовство, Маргарита снова отказывает, чтобы не потерять своей независимости, и идет в гувернантки к Краснодольскому для воспитания его дочери. Жена Краснодольского знает, без всякого сомнения, их прежние сношения и неохотно принимает в дом свою соперницу, но не препятствует. Маргарита с своей воспитанницей поселяется в отдельном флигеле, куда Краснодольский каждый вечер приходит к ней и потом нередко катает ее по полю на лихой тройке... Так проходит несколько времени, в продолжение которого Краснодольский открывает связь своей жены с каким-то пройдохою швейцарцем и хочет с ней развестись. Маргарита очень рада; но вдруг Краснодольского подстреливает на охоте собственный егерь, подкупленный его женою, и Маргарита идет в монастырь.

Если бы все эти безрассудства она делала в простоте души, то она была бы просто глупа, и слава богу, разумеется. Но она себя выставляет какою-то героинею, беспрестанно резонирует, толкует о высших стремлениях и потребностях, о непоколебимости на пути добра и т. п. А между тем на каждом шагу выказывает она жалкое неведение самых простых законов мышления и общественной жизни, самое кривое понимание добра и зла... Оттого она нелепа и карикатурна до отвратительности во всех своих поступках, которые она считает подвигами добродетели и самоотвержения. Например, она пренаивно рассказывает о своих ночных прогулках с Краснодольский и потом прибавляет: "Иногда, возвращаясь с наших пр о гулок, мы видим яркий свет в окнах боскетной (предполагается, что там сидит жена Краснодольского и с нею швейцарский пройдоха гувернер), и оба останавливаемся, невольно пораженные одною и тою же мыслью. В такие минуты я боюсь взглянуть на него... Мне совестно и стыдно за этого человека, оскорбленного во всем, что наиболее затрагивает самолюбие и гордость мужчины". Видите ли: ей стыдно за него -- не потому, что он делает глупости, а потому, что его оскорбляют... Да чем же запоздалая беседа в боскетной, да еще при ярком свете, предосудительнее уединенной прогулки в темноте ночной?.. Героическая Маргарита никак не хочет сообразить, что она произносит суд сама над собою же... И подобных выходок у ней бесчисленное множество... Нельзя не сознаться, что этот тип чрезвычайно удался графине Евдокии Ростопчиной. Трудно представить поведение более легкое при более скучном и исполненном высоких претензий резонерстве; трудно представить большее отсутствие здравого смысла и большую пошлость в увлечениях... Тип, еще более исполненный всяких несообразностей в мыслях и в делах, могло начертить только то же перо, которое создало образ Маргариты Петровской. И графиня Евдокия Ростопчина действительно исполнила это: она изобразила Сару Волтынскую, и в ее лице, кажется, окончательно исчерпала свою задачу.

Сара получила, должно быть, довольно легкое воспитание, вышла очень молоденькая замуж за Волтынского, через несколько лет овдовела и отправилась с двоими детьми в свое именье. Здесь познакомилась она с соседками -- Фаиной Якимовной и Аграфеной Тихоновной, у которых есть родственничек, Александр Орбинович. Это -- малый, способный только бить баклуши, один из самых несносных коптителей неба. Он годами пятью моложе Сары, и она считает его мальчишкой, на которого не стоит обращать внимания. Он же, при своем нравственном ничтожестве, не имеет даже и внешнего лоска, который мог бы примирить с ним светскую женщину. Он застенчив, неловок, пообтесан, не умеет поддержать самого пустого разговора. Сара все это замечает при первом же знакомстве, и потому целый год они не сходятся друг с другом. Он спасает ее утопавшего сына -- она ему очень благодарна, обращает на него внимание, ходит за ним, когда он делается болен от простуды в реке; но он так глупо ведет себя, что и тут все дело оканчивается только усилением в ней прежнего отвращения к дрянному мальчику. До сих пор все шло хорошо; но тут начинаются удивительные приключения, которым никто не поверил бы, если бы их не засвидетельствовала письменно сама Сара Егоровна. Она начинает с Александром сцены, в которых выходит из себя от негодования, уязвленного самолюбия и т. п. Но сама она воображает, что одерживает победы над мальчиком в своих спорах с ним и высокомерно утверждает, что проучила его, дала ему урок и т. п. Тем не менее, по просьбе тетки Фаины Якимовны, она соглашается сопровождать Александра в его прогулках на лихой тройке. Александру, видите, доктор велел непременно ездить каждый день, а он не хочет ездить без Сары. Так говорит ей Фаина Якимовна, и, разумеется, Саре нужно много самодовольной глупости для того, чтобы согласиться сопровождать Александра после такого объяснения... Она, однако, соглашается и даже отчасти мирится с презираемым ею мальчиком, заметивши признаки ухарства в его уменье править лошадьми. Вскоре затем приезжают в соседство двое офицеров и навещают Сару. В одном из них она по походке узнала бывшего пажа: у пажей есть что-то особенно ловкое и аристократическое в приемах,-- замечает она с обычной своей проницательностью. Через день она уже называет пажа Гришей, катается с ним, проводит длинные зимние вечера. Орбинович, как ни пустой, смекает, однако, что не худо ему показать опять свою удаль: он является к Саре во время ее вечерней беседы с Гришей и с его товарищем, г. Лавровским (который, впрочем, не имеет ничего общего ни с одним из известных ученых братьев Лавровских), ведет себя совершенно дико и производит впечатление. Впрочем, бестолковая во всем, Сара скоро забывает это впечатление и проводит время от рождества и до поста в танцах и катаньях с Гришей и другими. Орбинович делает ей сцену в доме своей тетушки; она клянется за то никогда не видать его, но потом встречается с ним случайно, замечает, что он вынес какую-то борьбу, возмужал, то есть приобрел более ухарское выражение, и тут -- "что-то и охнуло и забилось у ней в груди..." Это было в прощальное воскресенье. Чистый понедельник провела Сара ровно в каком-то оцепенении, во вторник Гриша простился с ней, отъезжая в Петербург, и вслед за ним явился Александр с словами: "Это я... тот уехал... Бог с ним..." За этим неприличным вступлением последовало коленопреклонение. Сара "нагнулась к нему, чтобы поднять его, и вместо того обвила руками его шею и очутилась в его объятиях". Поведение Сары Егоровны, высокомудрой, опытной вдовы, было бы совершенно не извинительно по своей ребяческой бестолковости даже и тогда, когда бы этим все дело и оканчивалось. Но развязка ее похождений еще далеко, и чем дальше, тем они страннее и нелепее. Кажется, молодая, независимая вдова в двадцать семь лет, полюбивши молодого человека, которого и тетушка и бабушка давно уже и очень настойчиво намекали ей о свадьбе, должна была позаботиться о порядочном конце своей любви. Но это было бы для нее очень пошло: так могут поступать обыкновенные женщины, которых она называет чем-то средним между лоретками и возвышенными существами, и потому "слово "брак" не было между ними произнесено". Он был беднее ее, она была старше его, и "взаимная деликатность сковывала уста". Деликатность эта соблюдалась, однако, только относительно формы, на деле было не то, и графиня Евдокия Ростопчина с истинно художническим тактом подметила эту черту бестолковой щепетильности Сары на словах и цинической бесцеремонности на деле, заставив ее написать следующее:

Когда Александр видел себя любимым, когда он всякий день проводил со мною длинные часы в полной короткости и непринужденности, с него мало было, и высшая отрада разделенного чувства не наполняла уж его мятежного сердца... Мужчина страстный и чувственный проснулся вдруг в капризном ребенке: он захотел полного торжества себе, полного самопожертвования с моей стороны... Сердце говорило мне, что одна страсть должна повергнуть женщину в объятия ее любовника. Упорно и добросовестно боролась я, пока стало сил моих. Кроме чувства долга замужних женщин, кроме отвращения от лжи и предательства, я верю, что у всякой женщины, если она не отродье (?) своего пола, есть еще защитник -- святой стыд! Нет! не мечта и не заблужденье, не предрассудок, внушенный воспитаньем и страхом людей, это тайное, это всесильное чувство, которое из каждой нас делает весталку чистого огня, хранительницу своей чести; это чувство, врожденное нам, оно выражается в нас то боязнью, то отвращением, даже перед любимым человеком. Чтоб победить его, нужно нам высокое (!) самопожертвование, нужно, чтоб женщине последним доказательством любви своей усвоить себе навек осчастливленного ею и выкупить его у всех соблазнов жизни. И если час мой пробил, то это потому, что я с самою собою думала отдать ему всю жизнь мою... (т. III, стр. 34--35).

Не взыщите, что Сара Егоровна так нескладно выражается по-русски: лучше она не умеет, несмотря на то, что часто толкует вкривь и вкось о русской литературе. Оставим в покое ее язык; гораздо более любопытны ее слова, как образец бесстыдства, с каким пустая женщина может иногда говорить о стыде. Это все оттого, что у ней вместо сердца -- чувственность, а вместо нравственных понятий -- сентенции, взятые напрокат.

Жизни своей с Александром, после того как "час ее пробил", Сара не описывает, потому что счастья нельзя описывать, говорит она, и затем философствует следующим образом:

Попытаюсь выразить мысль мою сравненьем. Объяснять свет труднее, чем объяснить мрак, принимая в соображение, что есть третье состояние, которое, собственно, ни свет, ни мрак, как бывает в пасмурные дни, когда все в природе тускло и без отблеска. Но блеснет солнце, и лучи его озолотят все предметы, придавая им вдруг и прозрачность, и яркость, и округлость, и сияние -- предметы в сущности своей не изменились, но они озарены: это действие света!.. (т. III, стр. 39).

Как вам нравится эта философия, для которой надо принять в соображение, что "есть третье состояние, которое не есть ни свет, ни мрак"... Таковы все рассуждения этой немножко фривольной резонерки: все они начинаются с каких-то средних, неопределенных отношений и вращаются около золотой средины, совершенно бесцельные и пошлые. Таковы же и поступки ее. Целых три года она наслаждается с Александром, и по-прежнему взаимная деликатность мешает им заговорить о свадьбе. Он поступает с нею как мальчишка и ревнует ее ко всем старикам и уродам, преследует своим гневом за всякое неловкое движение, а она вдруг делается пред ним кроткой овечкой, ни слова не смеет сказать ему, мучится, страдает и бегает за этим мальчиком, которого в глубине души все-таки презирает за его тунеядство, тупую апатию и бестолковость. Но однажды после сцены с своим возлюбленным Сара вдруг, проводивши его, около полуночи позвонила, созвала весь дом -- дворецкого, приказчика, няню, весь свой домашний штат, и приказала тотчас же готовить все к отъезду в Москву. "В доме поднялась тревога", -- говорит она; конечно, старая няня сожалела о внезапном повреждении ее рассудка, а дворецкий уверял, что она уже "сроду такова". Но Сара, не теряя присутствия духа, среди этой тревоги сочинила два прощальных письма -- к Александру и к его тетке, которая, говорит она, "нетерпеливо, но с удивительной скромностью ожидала времени, когда ей будет наконец позволено назвать меня своею племянницею". Бедная старушка не знала оригинальной деликатности резонерки.