Вот рассказы другого француза, которого приводят везде, даже в "Кельнской газете" -- Плателя.

"Однажды показывают мне на балконе одного дома человека в красном халате и желтых туфлях, курившего прозаически сигару, и сказали мне: вот граф!.. Он был тут, смотря на свой народ, и народ смотрел на него в лице одного пьемонтского мальчишки...110 В палате я тотчас узнал моего балконного знакомца. Как он сидел -- я этого не мог понять; его манера сидеть столь же неподражаема, как поэзия Данта: он скрещивает одну ногу на другой. Можно бы сказать, что это воспоминание восточного вопроса. Весь Турин занят манерою сиденья своего первого министра. Я видел, как люди очень почтенные, сотоварищи графа, пробовали подражать ему в маленьком кружке -- невозможно!.." Далее Платель толкует о том, как Кавур похож на Тьера111 grossi et grandi; {Потолстевшего и выросшего (франц.). -- Ред. } что у него очень живое и тонкое выражение лица и пр. Потом рисует его манеру говорить и замечает: "Когда обстоятельства серьезны, он кладет обе руки в карманы, и тогда приготовьтесь услышать такую фразу: "Если вы не вотируете этого закона, signori deputati, я считаю себя неспособным более управлять делами и желаю вам счастливо оставаться". Все перепуганы, и закон вотируется... Граф увлекается гневом, как женщина, он заносится, говорит то и это, и то бывает не всегда то же, что это, но никто не заставит его выразиться определенно, когда он этого не хочет. Иногда его интерпеллируют насчет национальной гвардии, а он отвечает о Мон-Сенисе, или наоборот. Он имеет удивительное искусство не сказать того, чего не хочет, и заставить других говорить то, что он хочет... У него есть мания изо всего делать личности. Г-н Мамиани112 интерпеллирует насчет бюджета; аргумент в ответе графа будет тот, что г. Мамиани безобразен; иному он скажет, что тот слишком стар; г-на Боджио попрекнет тем, что он молод, графу Ревелю скажет, что тот не носит подтяжек, -- но скажет так, что бюджет будет вотирован".

Если вы найдете этот рассказ, при всей его видимой размашистости, еще более холопским, чем г. Монье, -- так я в этом не виноват. Мне выбирать было не из чего: других рассказов о частной жизни и свойствах графа не существует покамест.

Можно бы, правда, выбрать несколько анекдотов из некрологов; но все они так отзываются общим местом, что скучно рыться в них. Однажды представили ему протест, несогласный с его взглядами, -- для представления королю, и он был так честен, что не утаил, а передал; в другой раз пришел к нему бедный человек, прося взять билет в лотерею, -- он взял все билеты, а вещь оставил у владельца; один автор клерикальной партии прислал ему экземпляр сочинения, в котором восставал против его политики, -- он принял и ответил автору очень любезным письмом... Словом -- анекдоты дешевого, рутинного великодушия рассказываются в изобилии; не знаю, что они могут прибавить к чьей бы то ни было характеристике...

В заключение мне хочется припомнить разговор с одним сицилияицем, объяснявшим мне политику и успех графа Кавура в аллегорической форме. Выходило почти так:

"Дорога прогресса для Италии, как и вообще для человечества,113 узка и трудна, и стерегут ее люди, заинтересованные в том, чтоб народ не шел по этой дороге. Находится отважный человек, пробирается мимо сторожей, выбегает на эту дорогу и зовет за собою других. Таков был в Италии, положим, основатель общества "Юной Италии".114 Его начинают преследовать, его ловят, в него стреляют; он не сходит с дороги и все зовет. Голос его доходит до сограждан. Более смелые кидаются по тому же направлению; но дорога затруднена хуже прежнего, стража умножена, по сторонам стоят крепости и батареи. Самые пылкие бросаются вперед, несмотря ни на что, и погибают... Таковы были у нас Бандьера, Пизакане и пр. и пр. За ними идут другие, за другими третьи, все сражаются, все пролагают дорогу и после многих неудач находят наконец своего Гарибальди -- рушат враждебные крепости, овладевают батареями, прогоняют стражу и открывают всем дорогу. Тогда по ней идет толпа, предводимая Кавуром. Кавур -- это благоразумие. Покамест была опасность, он стоял в стороне и говорил: "Не ходите -- погибнете". Некоторые не слушались, шли и погибали; толпа видела это и убеждалась, что почтенный человек говорит правду. А он все больше и больше собирает около себя народу и уверяет: "Я знаю, когда надо будет идти; поверьте, что я вас приведу вовремя и безопасно: положитесь на меня". И точно, пришло время, он сказал: "Пора!" Толпы прошли спокойно и рассудили: "Вот это -- так человек! Прежние головорезы -- или погибали, или терпели страшные потери, чтобы пройти, а этот -- умел выждать время и как отлично провел нас". И человек этот делается в глазах толпы истинным вождем и спасителем, единственным мудрецом, на которого можно положиться... И многие ли хотят подумать, что ведь он только воспользовался работою прежних "сумасбродных головорезов", мало того, что он затруднил путь прогресса, собирая около себя праздными зрителями тех, которые без его увещаний, может быть, сами пошли бы на дело, увеличили силу пробивающихся тружеников и сделали бой менее трудным, победу более скорою и верною... Если б этот благоразумный господин не удерживал вокруг себя толпы -- может, все они бросились бы, и "безумное" предприятие головорезов оказалось бы не безумным, и они сами не погибли бы, а увенчались успехом... Рассудите хорошенько и скажите, в какой мере нравственно и чисто добыт успех этого воздерживателя горячих стремлений и решительных мер...116 Он окружен славою, почетом, о нем кричит вся Европа, он создает Италию (упрочивая себе в то же время состояние в 40 000 000 франков), ему удивляются, что он работает по четырнадцать часов в день над дипломатическими нотами в своем роскошном кабинете... И в то же время забрасывают грязью, позорят и осмеивают людей, которые идут заведомо всем к той же великой цели, терпя на своем пути и нищету, и одиночество, и клевету, и изгнание, и тюрьму, и при всем том сохраняя больше бодрости и веры, нежели могучий министр, претендующий ворочать судьбами государств...116 И он сам не совестится бросать в них камнем -- в них, которых труды и страдания вырастили для него такие сладкие плоды!"

Я ничего не отвечал моему сицильянцу. Да и стоит ли отвечать на подобные аллегории?117

ПРИМЕЧАНИЯ

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

Аничков -- Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений под ред. Е. В. Аничкова, тт. I--IX, СПб., изд-во "Деятель", 1911--1912.