Относительно последних часов его жизни были уже различные рассказы, а подлинных мне не случилось видеть. Известно, что он был в беспамятстве, и одни уверяют, что он бредил все о славе Италии и о южных провинциях; другие сообщают, что последние слова его были "tasse e bachi da seta" (таксы и шелковичные черви).

Я припомнил главнейшие факты последних лет, чтобы сделать из них вывод о значении Кавура для Италии. Но теперь мне кажется, что и вывода нечего делать; всякий его сделает для себя сообразно с своими воззрениями. Люди умеренные, спокойные (с которыми мне всегда приятно соглашаться) видят в Кавуре идеал, выше которого едва ли может быть поставлен сам Людовик Наполеон.100 Они его восхваляют именно за ловкость его пользоваться для своих целей национальными движениями, даже страстями партий и смутами парода, которые он тотчас же умеет укрощать и обуздывать. С этой точки зрения действительно нельзя не удивляться Кавуру; как блюститель порядка, как гонитель беспокойных идей и поборник медленного прогресса он должен быть поставлен очень высоко. На этом пути его ничто не останавливает: предание государства под покровительство чужой державы, сотни миллионов ежегодного дефицита, бесполезно пролитая кровь, связи с людьми, подобными Ла Фарине и Нунцианте,101 борьба с такими личностями, как Гарибальди, -- ему все нипочем... С этой точки зрения удивление талантам и решимости Кавура можно считать очень основательным.

Другие считают его великим деятелем, всю жизнь посвятившим одной громадной задаче -- достижению единства и свободы Италии... Читатель, может быть, после нашего очерка не вполне согласится с таким мнением.

Враги Кавура, напротив, находят, что он был человек, отлично видевший у себя под носом, но вовсе не умевший с орлиной смелостью смотреть на солнце. Уверяют, что итальянское движение совершилось мимо его, что он был ему скорее вреден, чем полезен, потому что он замедлял и затруднял его, да и потом, приняв его в свои руки, не умел им воспользоваться как следует. Приводят множество фактов, когда народные, радикальные партии брались за дело, обещая повторить 1848 год и требуя только, чтоб Виктор Эммануил последовал примеру Карла Альберта. На этот раз успех был рассчнтап вернее, движение подготовлено обширнее; но Кавур решительно не хотел верить и даже старался повредить радикальной партии, распуская про нее разные чудовищные слухи. Его обвиняют также в том, что он не хотел дать большего простора деятельности волонтеров итальянских в 1859 году, и вообще -- что поставил себя к Наполеону в такое положение, которое сделало возможною эту оскорбительную102 депешу: "Я заключил мир с императором австрийским; Австрия уступает мне Ломбардию, а я дарю ее Сардинии". "Волн Адриатики и Средиземного моря мало, чтоб смыть позор этого подарка", -- восклицает в негодовании один из радикалов.103 Но еще это бы ничего, если бы один только позор; а еще хуже то, что с помощью благодетельного союзника Венеция до сих пор стонет под австрийским игом, между тем как Южная и Центральная Италия, которым только мешали, а не помогали, -- давно уже успели освободиться... Вообще же путь, избранный Кавуром для его политики, привел Италию в такое же положение перед Францией, в каком до того была большая часть Италии перед Австрией. В Риме стоят на неопределенное время французские войска, и под их покровительством работает там теперь реакция, постоянно возмущающая спокойствие южных провинций да нередко забегающая и в другие части полуострова. В Турине же ничего не делается без предварительного разрешения тюльерийского кабинета. И выходит теперь, что, вместо того чтоб идти дружно с правительством, народ итальянский должен употреблять свои силы на то, чтоб стеречься против какого-нибудь предательства его интересов.

Может быть, и враги Кавура, рассуждающие таким образом, имеют на своей стороне долю правды. По крайней мере в последних событиях Кавур, точно, был слишком осторожен или, лучше, труслив. Его приверженцы говорят, например, что он сделал великое благодеяние для Италии, остановив Гарибальди в походе на Рим. Тогда, говорят они, император Наполеон прямо имел бы повод к войне с Италией, Австрия воспользовалась бы этим и вновь отняла Ломбардию, -- герцоги и король неаполитанский были бы восстановлены, и освобождение Италии было бы замедлено опять на много лет... Все эти выводы логичны, но основание их неверно: можно положительно сказать, что приход Гарибальди в Рим не мог повлечь за собою войны с Францией. В октябре, когда этого события еще ждали, я говорил с французскими офицерами в Париже: они откровенно объявляли, что "император не рискнет на такое безрассудство" (folie) -- послать войско против Италии, что подобная мера его самого очень уронила бы и даже, пожалуй, подвергла опасности.104 Потом расспрашивал я французских офицеров в Риме; те сознавались, что до самых событий под Капуей, то есть дс вмешательства пьемонтцев, дело Гарибальди представлялось всем столько святым, энтузиазм к нему был так силен, что для французских войск в Риме нравственно невозможно было идти с ним на битву; "почти каждый из нас счел бы для себя позором легкую победу над волонтерами", -- говорили они.105 Я поверял эти отзывы на многих, даже на журналах французских, -- и там нашел, сквозь казенную оболочку, проблеск внутреннего отвращения к идее войны французов с Гарибальди. И это продолжалось именно до того времени, когда Гарибальди шел только с народом, не связывая себя ни с каким правительством.l06 Таким образом, Кавуру нечего было опасаться с этой стороны. Да, впрочем, из депеши, приведенной выше, видно, что он и боялся совсем не этого, а совершенно противного, то есть успеха Гарибальди в атаке на Рим...

Но если так, то чем объяснить популярность Кавура во всей Европе, и особенно в народе Италии? Смерть его показала, до какой степени дорожили им. Торжественные панихиды по нем во всех городах привлекали тысячи народа, облеченного в траур; в день его смерти заперты были все лавки в Турине, в других городах во всех домах выставляли черные флаги, несколько муниципий уже открыли подписку на памятник ему, и подписки все идут очень успешно, и пр. и пр. ...

На все это надо сказать, что народ вообще очень добр, муниципии очень щедры, выражения горести не так общи и сильны, как о них пишут в газетах, и что при всем том граф Кавур был человек замечательный и полезный для Пьемонта и вообще не лишенный многих достоинств; смерть же его приключилась именно в тот момент, когда слава его достигла своего апогея и затем скоро должна была идти к упадку. Один из итальянских журналов в некрологе Кавура прямо выразился: "Граф Кавур умер вовремя для своей славы и для блага Италии: для своей славы потому, что она не могла уже более возвышаться, а для блага Италии -- потому, что с его смертью должна прекратиться эта система, сделавшая из Италии орудие чужеземных замыслов и покупающая свободу одних провинций продажею других". {"La Democrazia", 8 июня 1861.107}

Довольно, впрочем, о Кавуре как государственном человеке: судите о его заслугах как хотите. Ыо, может быть, вам любопытно также узнать его как человека просто? Иа этот счет я вам не могу прибавить многого. Разве обратиться к "источникам"? Вот, например, рассказы г. Марка Монье, о котором, помнится, г. Лыжин отзывается в своих путевых письмах таким образом: "Весьма основательный писатель, тем более что с самим Кавуром знаком".108 Г-н Монье говорит, что когда он в передней Кавура припомнил все, что им сделано, то спросил себя: "По какому праву хочу я, немощный и худой, войти в это существование, столь обширное и полное", {Moi, clietif, entrer dans cette existence si vaste et si pleine, -- если г. Монье, точно, худощав, то он составил недурной каламбур.} и пр. Задав этот вопрос, г. Мопъе хотел даже отступить от передней; но ему сказали, что граф будет очень рад принять его, он вошел и -- "я был успокоен тотчас же, и совершенно: если бы я имел, как г. Тэн,10Э талант и надобность формулировать в одном слове мое впечатление, я бы написал, несколько удивляя даже сам себя:

Граф Кавур -- это улыбка". {Marc Monnier. L'Italie est-elle la terre des morts? (Марк Монье. Является ли Италия землей мертвых? (франц.). -- Ред.), р. 418.}

Затем г. Монье сообщает любопытнейшие черты из своего разговора с Кавуром, состоящие в признании графа, что министерство в Пьемонте идет впереди страны, что оппозиция очень кротка и нимало ему не мешает, что сектаторов он презирает, и т. п. Все это, по словам г. Монье, было произнесено с грацией и любезностью восхитительною. Вот вам уж и есть одна черта Кавура как частного человека, и вдобавок противоречащая всему, что до сих пор вы представляли, судя по отзывам о его парламентском поведении. Впрочем, надо припомнить характер самого г. Монье, чуть не "отступившего" из передней графа от страха пред его величием.