Само собою разумеется, что если б он был и набитым дураком, то был бы в школе "отличен" начальством: это требовалось его происхождением и положением его отца. Но при этом Камилло был мальчик очень способный и прилежный. Нельзя думать, чтоб он очень многому и очень хорошо научился в семь лет, которые пробыл в Туринской военной школе; но по крайней мере то, чему там учили, он знал хорошо. Замечают даже, что, сидя постоянно за занятиями, он не имел достаточно придворной ловкости и "манер"; в награду за хорошее ученье и поведенье, равно как и за службу отца, его было назначили пажом к Карлу Альберту; но в качестве пажа Камилло оказался никуда не годным и вскоре был лишен этой чести. Тут все биографы приводят его изречение, произнесенное им в ответ на некоторые насмешки и сожаления. "Я очень рад, -- сказал Кавур, -- что сбросил с себя это ярмо..." 8 Биографы видят в этом великое доказательство независимости характера, проявившего уже в столь раннем возрасте глубокое отвращение ко всякого рода ливрее; но мы, боясь ошибиться, не станем решать, были ль эти слова, точно, признаком независимости характера или просто следствием ребяческой досады, очень понятной, при таком афронте, в воспитаннике Туринской военной школы.

В 1829 году кончил граф Камилло свой курс и вышел из школы с чином инженерного лейтенанта. Отец непременно хотел, чтобы он сделал военную карьеру, и молодой Кавур остался в военной службе, хотя и не чувствовал к ней ни малейшего расположения. Но служить пришлось ему недолго -- надежды благонамеренного отца не оправдались; сын вдруг оказался вольнодумцем, либералом и чуть ли не противником власти. Это явление для нас нисколько не представляется удивительным, когда мы знаем, что такое был и чем всегда оставался либерализм Кавура; но для родителей его и того уже было слишком много. Много было и для тогдашнего правительства пьемонтского: на молодого Кавура уже обратили внимание очень зоркое. В 1831 году был он в Генуе для надзора за устройством новых укреплений, и тут начал говорить до того либерально, что его невозможно было терпеть более на видных местах. Распорядились перевести его в гарнизон маленького форта Барда... Кавур, конечно, осердился и сказал, что не хочет больше служить. Как видно, немилость к нему была еще не очень грозна, потому что отставку он получил без особенных затруднений.

И очутился он на свободе, 22 лет, блестящий офицер, сын богатых и знатных родителей. Что ему делать, в чем убить свое время? Конечно, развлечения всякого рода были у него под рукою, и он никогда не пренебрегал ими, по замечанию его биографа. Но, как человек неглупый и честолюбивый, он не мог на них успокоиться. Притом же некоторые идеи, раз запавшие ему в голову, не могли уж быть из нее выброшены... И вот он предался тому образу жизни, который так обыкновенен и так знаком многим "передовым" людям недавних времен в разных странах Европы... Это жизнь созерцательного, платонического либерализма, крошечного, умеренного и не иначе переводящего из слов в дело, как тогда, когда уж оставаться в бездействии становится невыгодно и даже, пожалуй, опасно. Этаких людей много повсюду, может быть даже наши читатели припомнят несколько знакомых в подобном роде.10 Люди эти не настолько тупы, чтобы не понимать дикости некоторых диких вещей, и потому охотно говорят против этой дичи, говорят обыкновенно тем охотнее, чем менее представляется им возможности перейти от слов к делу... Но -- или по темпераменту, или по своему внешнему положению -- они никак не могут дойти до последних выводов, не в состоянии принять решительных, радикальных воззрений, которые честного человека обязывают уже прямо к деятельности, к пожертвованиям... Нет, девиз этаких людей -- не делать зла (то есть как они понимают опять) и даже по возможности делать добро, когда это не представляет ни малейшего риска. Дальше они нейдут.

Соображая все, что представляет нам жизнь Кавура, мы находим, что с самого начала своей самостоятельной жизни он шел именно этим путем, до тех самых пор, как сделался распорядителем целого королевства, -- да и после-то не очень изменился. Двенадцать лет его жизни, с отставки до возвращения из Англии, нам почти неизвестны и не ознаменованы ничем особенным. Но, пользуясь отсутствием внешне занимательных событий, мы сделаем здесь несколько замечаний о значении этого периода для внутреннего развития и установления характера и образа мыслей графа Кавура.

В двадцатых и тридцатых годах Пьемонт был едва ли не самою обскурантскою и деспотическою частью Италии. Дурные стороны правительства не могли не бросаться в глаза молодежи, получившей хоть начатки какого-нибудь образования. Не мог не видеть этих дурных сторон и Кавур, несмотря на влияние родительского кружка. Таким образом, недовольство, желание реформ, ропот против некоторых правительственных распоряжений -- невольно проявились в нем; это было совершенно в порядке вещей, и иначе даже и быть не могло. Неудовольствие в то время было в Италии общее, брожение в молодежи чрезвычайно сильно, а Июльская революция, только что совершившаяся во Франции,11 еще более разгорячала и ободряла волновавшиеся умы. У молодого Кавура была, кроме того, еще личная причина к неудовольствиям -- неудача служебной карьеры. Все отзывы о нем согласны в том, что он всегда был очень горд и терпеть не мог подчиняться чужим приказам. Поэтому служить так, как тогда требовалось в Пьемонте, служить по-молчалински, выжидая милостивого внимания начальства, он решительно не мог. А между тем какую-нибудь роль надо было играть ему, хотя бы в своем кружке. Роль эта указывалась тогда прямо некоторыми передовыми людьми: работать для единства и свободы Италии. Начиная эту работу, многие юноши, ровесники Кавура, уже насиделись и в тюрьмах, и изгоняемы были, и за границей составляли общества и готовили великое дело единства Италии, совершающееся теперь на наших глазах.12 Но молодому Кавуру вовсе не по душе была такая деятельность: он окружен был комфортом, исполнен разного рода наследственных претензий, связан был с аристократическим кружком и поэтому никак не мог поддаться радикальной13 пропаганде, которою тогда увлечена была молодежь в Италии. Не то чтобы он не признавал святости цели этой пропаганды -- но он не находил в себе достаточно сил и отваги, чтобы верить достижению этой цели. Люди, подобные ему, смеялись в то время над "единством свободной Италии" и ограничивали свою программу желанием каких-нибудь реформ в существующих правительствах. Да и относительно этих реформ они далеко расходились с радикалами. Те всегда хотели коренных изменений, требовали нового направления; эти желали, чтоб все улучшалось понемножку, нимало не беспокоя установленного порядка. Те требовали пособия и от министров и от государей, но работали и сами неутомимо, говоря: если вы не хотите, мы и без вас сделаем. В 1831 году Маццини, уже изгнанник, писал к Карлу Альберту письмо, чтобы убедить его вступить на либеральный путь, и оканчивал таким образом: "От вас зависит -- быть или первым между современниками, или последним тираном Италии". Люди кавуровского характера, напротив, ограничивались желаниями и надеждами на правительство и ничего не делали для того, чтобы заставить его приступить к реформам. Оттого Кавур и его друзья только в 1847 году, 16 лет спустя после письма Маццини, решились выразить Карлу Альберту то же желание, какое было в знаменитом письме, да и то высказали в формах гораздо более робких. Кавур и тут находил, что еще опасно действовать слишком решительно... Для людей радикальной партии -- идеи народной свободы и единства Италии были потребностью жизни, как бы пищею их, и они с жадностью бросались на эту пищу, как голодные, не разбирая, пробил ли обычный час обеда и накрыт ли стол. Кавур же был сыт собственным благосостоянием и относительной свободой, которою пользовался все-таки, несмотря на всеобщее стеснение; поэтому он не очень рвался на предложенную пищу, и выбирал из нее то, что ему понравится, и очень заботился о том, чтобы покушать с комфортом и не расстроить через это ни одного из обычных ежедневных занятий. Таким образом, в то время как люди более решительные и преданные своей идее вызывали народ на борьбу и, едва успев избежать тюрьмы, продолжали свою работу, подвергаясь всем неудобствам изгнания, -- в это время Кавур, такой же юноша, как они, изумлял своим либерализмом дряхлых обскурантов, собиравшихся в салоне его отца и в других богатоубранных палатах.

Отец смотрел на это косо, и молодой Кавур скоро повел жизнь довольно отдельную. У него, в его собственном салоне, собирались уже люди, близкие ему по убеждениям. Они толковали, толковали очень умно, по всей вероятности, бранили правительство и еще более бранили сумасбродов, распространявших по Италии разные вредные утопии. "Ум Кавура, расчетливый и холодный, -- говорит биограф его, -- взвешивал силы правительств, которые стояли за себя, с силами разных сект, нападавших на них, и не находил возможности к победе сектаторов; притом же он видел, что если правительства шли дурною дорогой, то секты следовали, если возможно, еще худшим путем". Вследствие этого Кавур, несмотря на свое уверение в парламенте нынешнего года, будто он "восемнадцать лет был заговорщиком", -- никогда не был членом ни "Giovane Italia",14 ни другой подобной секты, не был замешан в смутах 1833 года и вообще после своей отставки ничем не компрометировал себя пред правительством. Не видя возможности отличиться и выиграть что-нибудь на государственном поприще, он нашел, что надо заняться хоть гуано каким-нибудь, и точно -- предался мирным занятиям гуано и вообще сельским хозяйством. Говорят, что началом употребления гуано в земледелии Пьемонт обязан Кавуру, и, вероятно, это самая важная услуга, оказанная им отечеству в этот довольно длинный период.

Но и гуано не удовлетворило графа; не лучший успех имело и пробковое дерево. Молодой граф решил, что отечество тесно для него, и отправился путешествовать. Несколько лет прожил он во Франции и Англии, постоянно находясь в самом лучшем обществе, снискав уважение английских государственных людей и обратив на себя внимание французских литературных корифеев несколькими статьями в "Revue Nouvelle".18

Из этих статей некоторые заслуживают внимание именно в том отношении, что показывают развитие и направление идей Кавура в это время. Читая их, вы видите уже не юношу, бессознательно боящегося отказаться от выгод своего положения для общего дела, не наивного либерала, не знающего, куда и во что ему броситься, чтобы прикрыть свое бездействие. Нет, здесь вы видите уже человека серьезного, с пользою прочитавшего многих экономистов, научившегося "благоговеть пред удивительным зданием английской конституции"16 и добывшего строгие научные основания для оправдания своего поведения. Так, многие из его понятий высказываются в статье: "Des idées communistes et des moyens d'en combattre le développement". {"Коммунистические идеи и средства борьбы с их развитием" (франц.). -- Ред. } По основным началам, по строгости логики и широте воззрений статью эту можно сравнить только с знаменитою статьею г. Ржевского "О средствах к развитию пролетариата" (хотя заглавия обеих статей и кажутся противоположными).17 Конечные выводы Кавура те же самые, если мы хорошо помним, -- что и у г. Ржевского: идеи коммунизма (к которому он, по обычаю, приплетает и социализм) суть следствие гнусной зависти низших классов к высшим, основаны на невежестве и в особенности на отсутствии здравых экономических понятий. Средства против них -- распространение начал политической экономии и в то же время благотворительность к бедным со стороны богатых. Вот его слова из заключения: "Таким образом -- каждому свое дело: философ и экономист в тишине своего кабинета опровергнут заблуждения коммунизма; но их дело не будет плодотворно, если в то же время благородные люди, выполняя на деле великий принцип всеобщего милосердия, не будут действовать на сердца, между тем как наука будет убеждать разум".

Впрочем, биограф Кавура неизвестно почему находит статью о средствах противодействовать коммунизму -- не очень хорошею, и уверяет, что "гораздо более сообразно с свойством его гения" было другое произведение: "О положении Ирландии и ее будущности". Здесь, как можно ожидать, он хвалит О'Коннеля18 за то, за что другие бранят его, то есть за трусливую половинчатость его действий, и, напротив, бранит за всякий шаг, несколько решительный. Гораздо любопытнее суждения об О'Коннеле показались нам в этой статье мысли о Питте.19 Рисуя портрет Питта, Кавур как бы изображал самого себя, по замечанию его биографов. Приведем же этот портрет Питта, чтобы видеть, каков Кавур, сам себя изображающий.

"Об этом знаменитом государственном муже, -- пишет Кавур, -- господствует вообще мнение чрезвычайно ложное. Впадают обыкновенно в самую грубую ошибку, представляя его приверженцем всяких злоупотреблений и угнетения, вроде лорда Эльдона или князя Полиньяка.20 Совсем напротив... Питт имел идеи своего времени: сын лорда Чатама не был ни другом деспотизма, ни поборником религиозной нетерпимости. С умом могучим и обширным -- он любил власть как средство, но не как цель. Он вступил в политическую жизнь, ратоборствуя против ретроградной администрации лорда Норта,21 и, едва сделавшись министром, провозгласил необходимость парламентской реформы. Конечно, Питт не был из тех горячих людей, которые, в энтузиазме своем к великим интересам человечества, идут на опасности, несмотря ни на препятствия, воздвигнутые против них, ни на вред, который может произойти от их усердия. Он не был из тех, которые хотят перестроить общество в основаниях при помощи всеобщих начал и гуманитарных теорий. Ум глубокий и холодный, свободный от предрассудков, он не был одушевляем ничем иным, как любовью к отечеству и к славе. В начале своей карьеры он видел недостатки общественного устройства и хотел исправить их. Если бы продолжалось его управление в период мира, то, конечно, он сделался бы реформатором вроде Пиля и Каннинга, соединяя смелость и обширность видов одного с благоразумием и искусством другого.22 Но когда увидел он на горизонте приближающийся ураган французской революции -- то с проницательностью, свойственною умам высшим, предусмотрел гибельность демагогических принципов и опасность, которою угрожали они Англии. Разом остановился он в своих предначертаниях реформ, чтобы обратить все внимание на приготовлявшийся кризис. Он понял, что в виду движения революционных идей, угрожавшего проникнуть и в Англию, было бы безрассудно касаться священного ковчега конституции и ослаблять национальное к ней уважение, принимаясь за переделку дурных частей общественного здания, освященного временем. С того дня, как революция, перешедши за пределы страны, в которой родилась, стала грозить Европе, Питт не имел для себя другой цели, как -- бороться против Франции, чтобы воспрепятствовать ультрадемократическим идеям вторгнуться в Англию. Этому высочайшему интересу посвятил он все свои силы, для него пожертвовал всеми другими политическими соображениями".