К довершению своей дурной репутации, граф Кавур имел некоторые обязательства с клерикальной партией: он был (по крайней мере незадолго пред тем) членом одного клерикального клуба, дружил с г. Марготти, одним из самых видных и ловких обскурантов, до сих пор отлично редижирующим клерикальный журнал "L'Armonia", и даже пописывал в "Armonia" статейки!...
Все припомнилось графу Кавуру на следующих выборах: он был забракован и мог в 1849 году подвизаться только в журналистике.
Министром был в это время Джоберти: он был слишком либерален для Кавура, но между ними могло быть много общего. Так, в "Risorgimento" заслужила одобрения программа Джоберти относительно Тосканы и Рима. Джоберти, как известно, предполагал, для удаления вмешательства австрийцев и возвышения значения Пьемонта, предложить услуги пьемонтцев для восстановления папы и великого герцога тосканского. К папе даже послы отправлялись в Гаэту для переговоров, да тот сам не захотел с Пьемонтом возиться. О Тоскане, разумеется, и говорить нечего... Но как бы то ни было, при всем своем ребячестве и даже некоторой ретроградности, идея либерального Джоберти очень понравилась тогда консервативному Кавуру... Через десять лет возвратились было к ней, предлагая Пьемонту охранение прав святейшего отца; но и Кавуру, подобно Джоберти, не суждено было вкусить осуществления этой плодотворной идеи.
1850 год был для Кавура счастливее: в самом начале года его выбрали в парламент. Министерство д'Азелио, образовавшееся тотчас после новарского поражения,33 громко требовало поддержки страны; а кто же искуснее Кавура был в поддержании всевозможных министерств?.. На этот раз, впрочем, Кавур был осторожнее и даже явно стал склоняться на сторону более либеральную. Говоря в пользу проекта закона Сиккарди об отменении церковного суда,34 он порвал связи не только с клерикальной партией, но и с некоторыми из своих прежних умеренных друзей, как Бальбо, Ревель и др. В эту же парламентскую сессию он выгодно обратил на себя внимание одним длинным дискурсом, по поводу вопроса о продаже государственных имуществ. Здесь изложил он свои экономические теории, свой взгляд на управление финансами и на средства к их процветанию, -- словом, произнес речь о том, как бы он стал вести дела, если бы ему поручили министерство финансов. Этою речью он решительно поставил себя кандидатом в министры, и действительно -- ему нетрудно было рассчитывать на министерское кресло в кабинете д'Азелио; тут большею частию были люди его цвета. Притом же в этом году, когда палата, по всеобщему соглашению,35 составлена была из людей самых умеренных и министериальных, Кавур и в палате приобрел себе единомышленников, так что являлся даже представителем некоторой партии. До какой степени ничтожна была оппозиция, видно из того, что предводителем ее являлся Ратацци... Таким образом, для Кавура дорога была открыта, и в октябре 1850 года, когда умер друг его граф Санта-Роза, министр земледелия и торговли, -- д'Азелио предложил портфель его Кавуру. Говорят, что король Виктор Эммануил, утверждая назначение нового министра, заметил: "Хорошо; но только смотрите -- он всех вас ссадит с ваших мест".
В апреле 1851 года Кавур получил и желанное им министерство финансов, не оставляя, однако ж, прежнего -- земледелия и торговли.
В 1852 году Кавур уже был душою министерства, которое даже и называть стали нередко "кавуровским". Нельзя, в самом деле, не видеть влияния Кавура в распоряжениях, особенно касательно внешней политики, принятых в это время в Пьемонте. Опасаясь за спокойствие Пьемонта и, по-видимому, не рассчитывая уже на его роль в ближайшем будущем Италии, министерство д'Азелио сильно хлопотало о дружеских связях с соседями, особенно с Австрией и Францией, -- которой после 2 декабря граф Кавур окончательно перестал бояться.36 В этих видах предложено было приступить к деятельному окончанию торгового трактата с Австрией, о котором давно велись переговоры, и, кроме того, особенно, заключить условие о взаимной выдаче контрабандистов, практикующих на тичинской границе. Ораторы левой называли это "новыми коленопреклонениями пред австрийской политикой"; но им отвечали, что Пьемонту зазнаваться особенно нечего, что благоволение соседей для него необходимо... Для Франции делали еще больше -- изменяли постановления пьемонтской конституции. После 2 декабря пьемонтская демократическая пресса не переставала осыпать упреками и насмешками новый порядок вещей во Франции; это заставляло опасаться неудовольствия сильного соседа. Может быть даже, что неудовольствие и было уж высказано... Министерство решилось предложить изменения в законе о книгопечатании в запретительном смысле насчет оскорбления чужих правительств. По поводу этого предложения возник в палате шум, какого и не ожидали. Шумели не столько либералы, отвергавшие изменение, сколько крайние правые, требовавшие при сей удобной оказии не только этого закона, но и вообще стеснения книгопечатания, да и не только этого -- а ограничения закона о выборах, уничтожения национальной гвардии и т. п. ... да и этого мало -- просто кричали о переделке всего пьемонтского статута в смысле новой наполеоновской конституции. Кавур, разумеется, не имел никакого резона желать таких перемен; министерство было в затруднении и не знало, что делать. В этих-то тяжелых обстоятельствах Кавур показал в первый раз свою дипломатическую смышленость: он перевернулся и, либеральным образом объяснившись с левым центром, пошел с ним заодно против ретроградных требований правой, удерживая в то же время предложение министерства. В это время ему представился случай сблизиться еще более с левыми: президент палаты депутатов Пинелли умер. Надо было выбрать нового. Кавур с своими друзьями принялся хлопотать о выборе Ратацци. Это соединение так и осталось в парламентских летописях Пьемонта под именем первого connubio {Брака (итал.). -- Ред. } Кавура. Ратацци точно был выбран слабым большинством -- 74 против 52, и Кавур мог теперь рассчитывать на постоянное большинство в камере. Но сами министры не совсем-то одобрительно смотрели на подвиги своего товарища, совершенные им решительно без их полномочия... Возникли несогласия, министерство подало в отставку; вместе с другими вышел и Кавур -- и не возвратился. Король поручил составление нового министерства опять тому же д'Азелио, и д'Азелио на этот раз, возвратив троих из прежних министров, Кавура не пригласил... Вслед за тем парламент был отсрочен на четыре месяца -- до ноября 1852 года.
В течение своего министерства Кавур успел заключить торговый трактат с Австрией, добиться от парламента полномочия на пересмотр тарифа и привести в удовлетворительный вид финансовую отчетность. Ясность и определительность его отчета за 1851 год много облегчила, говорят, заключение в 1852 году пьемонтского займа в 75 миллионов франков.
Оставляя министерство, Кавур, разумеется, знал, что оставляет его ненадолго. Его удаление, в котором все невыгодные видимости падали на министерство д'Азелио, только усилило начинавшееся в публике сочувствие к ловкому министру. Поэтому, не заботясь много о судьбе нового министерства, граф Кавур воспользовался своей свободой, чтобы съездить во Францию и в Англию. В Париже представился он императору и представил своего недавнего друга -- Урбана Ратацци, тоже на сей раз случившегося в Париже. Кажется, что Ратацци ничего не извлек из этого представления; но Кавур вынес из свиданий с императором много поучительного Для ума и сердца. Подробности свиданий неизвестны; но знают, что Кавур уже заранее пользовался расположением императора за свои хлопоты о законе относительно книгопечатания, что поэтому император с доверчивостью и благосклонностью выслушивал бывшего сардинского министра, когда тот рисовал ему положение Пьемонта; что Кавур, поговорив с Наполеоном, убедился, что тот вовсе не враг здравой конституции Пьемонта, пока она охраняется от разных демократических покушений... Говорили тогда больше... говорили, что даже некоторые предположения относительно Италии были уже высказаны при тогдашних свиданиях... Но этого, разумеется, никто с достоверностью утверждать не может...
Во всяком случае -- граф Кавур возвратился в Турин, в октябре 1852 года, полный глубочайшего уважения к мудрости императора французов, и с этого времени сближение с Францией делается для него еще более необходимым, чем прежде казалась дружба с Англией.
Между тем в министерстве произошла комедия. Чтобы привлечь на свою сторону либеральное общественное мнение, д'Азелио пустил в ход проект закона о гражданском браке. Желаемый эффект был получен, закон прошел было; но римский двор вступился в дело и завел весьма энергическую переписку непосредственно с королем. Министерство струсило и вышло в отставку. От короля, через посредство архиепископа, потребовали, чтоб он назначил министерство, не противное римскому двору, и именно желали Бальбо. Но Бальбо был теперь невозможен, да уж и сам не хотел. Король обратился к Альфиери -- тот отказался; к д'Азелио -- тот объяснил, что быть угодным римскому двору никак не может. Король призвал тогда Кавура; тот пошел на сделку с архиепископом, уполномоченным от римского двора. Сделка не удалась, и Кавур отказался. Попы 37 продолжали требовать Бальбо... В городе начали ходить слухи, что король подпадает под поповское влияние, что иезуитское министерство должно скоро все повернуть на старинный лад, и пр. В это время случилась в Париже смерть Джоберти, известного противника иезуитов, и по этому случаю произошла такая сильная манифестация, которая убедила короля, что влияния клира ему нечего опасаться и что чем дальше от него, тем лучше. В этих расположениях призвал он опять графа Кавура и поручил ему составить министерство по его усмотрению. Кавур взялся, и 4 ноября 1852 года министерство было составлено.