Конечно, это замечательно трогательно: престарелый поэт, "душа нежная и детски чистая", покоясь на шитых подушечках во дворце, умиленно думает о том, как бы понежнее "поставить самую процедуру казни для того, чтобы она... воспитывала... в христианском духе взаимной любви" (убиваемого к убивающим и наоборот?)...
Елейное, сюсюкающее, чисто карамазовское сладострастие.
Я предпочитаю сослаться на другого "православного мыслителя", который знал, что такое смертная казнь, который сам стоял в смертном саване на эшафоте в ожидании казни и который много лет спустя с содроганием называл ее "ужасом" и "мукой, превосходящей силы человеческие".
Свидетельству Достоевского можно верить; за ним личный опыт. Жуковский же со своей "душой нежной" и с елейно-приторным рассуждением просто отвратителен. Тут в душе рекомендованного "православного мыслителя" есть какая-то морщинка, в которой кроется сатанинская улыбочка.
Тот же Достоевский рассказал, как к осужденному на смертную казнь Ришару явились местные ханжи, уговаривая его "умереть во Господе". "Брат наш Ришар, умри во Господе!"7
Не правда ли, умилительно? Совершенно во вкусе проф. И. Ильина и Василия Андреевича Жуковского, с "душою нежной и детски чистою"!
VII
Проф. И. Ильин признает, что "эта проблема глубока и трудна; она требует не только новых понятий, но обновления всего духовного опыта, долгой, углубленной подготовительной работы...".
Несомненно, для того, что проповедует проф. И. Ильин, необходим специальный душевный закал и, чего не говорит он, сознание необычайной мировой ответственности, ибо отвергнуть абсолютную Христову истину и тем самым зачеркнуть христианство, подменив Божественное долженствование практической неизбежностью, дело страшное по своим последствиям.
Еще одна ужасная подробность, о которой умалчивает проф. И. Ильин. К осужденному на смертную казнь, на высшую муку на земле -- знание часа своей смерти, -- пред которым дрогнул и "смутился духом" даже Богочеловек, прося: "Господи, да минет меня чаша сия", -- к осужденному на эту муку власть посылает духовника для "последнего напутствия", для того чтобы отпустить ему и тот грех, за который он приговорен к смертной казни.