На следующее утро Христиан, проснувшись после тяжелого сна, полного кошмаров, увидел себя в своей детской. Сквозь небольшие стекла в свинцовых переплетах, обвитые цветущим плющом, сияло уже высоко поднявшееся солнце. Снизу доносились удары молотов по наковальне. Мать сидела у его изголовья; она не отходила от него в течение всей ночи, из страха перед гневом мужа. Старик также не ложился всю ночь. До самого утра он ходил по дому, плача, вздыхая, запирая и открывая ящики. Теперь он вошел в комнату сына, одетый но дорожному, в высоких сапогах, в шляпе с широкими полями и с тяжелой палкой с железным наконечником. Он прямо подошел к кровати:
-- Пойдем туда... вставай!
Смущенный сын хотел надеть свой мундир.
-- Этого не надо, -- строго сказал отец,
Испуганная мать проговорила:
-- Но, друг мой, у него нет другого платья.
-- Дай ему мои... мне они больше не понадобятся.
Пока сын одевался, Лори тщательно сложил мундир, жилет и, связав всё в узел, надел через плечо жестяную коробку, в которой сохранялся проходной лист.
-- Теперь сойдем вниз, -- сказал он, наконец, и все трое спустились в кузницу, не говоря ни слова...
Меха раздувались; все работали. Увидя этот открытый навес, о котором он мечтал в Алжире, зуав вспомнил о своем детстве, как он часто играл тут на улице под кузнечными искрами, блестевшими в черной угольной пыли. Им овладел припадок нежности, горячее желание выпросить прощение у отца; но, подняв глаза, он встретился всё с тем же неумолимым взглядом.