В то время, как мы разговаривали, Белая Кукушка, только что вернувшаяся к себе, запела свою бесконечную песнь... "Толокототиньян! толокототиньян!.." Жак рассмеялся.
-- Знаешь ли, -- сказал он мне вполголоса, -- Черные Глаза ревнуют тебя к нашей соседке. Они подозревают в ней соперницу... Как я ни старался разуверить их, меня не хотели слушать... Черные Глаза, ревнующие к Белой Кукушке? Не забавно ли?
Я притворился, будто смеюсь, но в душе я сознавал, что Черные Глаза по моей собственной вине ревнуют меня к Белой Кукушке.
На следующий день я отправился после завтрака в Сомонский пассаж. Я хотел прямо подняться в четвертый этаж и переговорить с Черными Глазами раньше, чем с Пьеротом, но севенец подкараулил меня у ворот пассажа, я должен был зайти в магазин и сесть рядом с ним у конторки. Время от времени из соседней комнаты доносились звуки флейты.
-- Господин Даниель, -- сказал мне севенец с уверенностью и легкостью речи, которых я не ожидал от него, -- то, что я хочу узнать от вас, очень просто, и потому я буду говорить с вами без обиняков. Вот уж, действительно могу сказать... моя девочка любит вас... Любите ли вы ее?
-- Всей душой, господин Пьерот!
-- В таком случае все в порядке. Вот что я предложу вам... Вы оба слишком молоды, чтобы думать о браке раньше, чем через три года; следовательно, у вас впереди три года, в продолжение которых вы можете добиться определенного положения. Не знаю, думаете ли вы еще долго заниматься вашими голубыми мотыльками, но я хорошо знаю, что я бы сделал на вашем месте... Вот уж, действительно, могу сказать... я бросил бы все эти сказки и поступил бы приказчиком в торговый дом, бывший Лалуэта, познакомился бы постепенно с ведением этого дела и старался бы о том, чтобы через три года Пьерот, который становится стар, нашел во мне не только зятя, но и компаниона... Ну, брат, что ты скажешь на это?
При последних словах Пьерот толкнул меня в бок локтем и громко расхохотался... Вероятно, он думал, бедняга, что осчастливил меня, предлагая мне продавать посуду в своем магазине. Я ничего не отвечал... Я был ошеломлен...
Тарелки, хрусталь, шары, -- все запрыгало передо мною. На этажерке против конторки фарфоровые пастухи и пастушки смотрели на меня с насмешливой улыбкой и, казалось, говорили, помахивая своими посохами: "ты будешь продавать посуду!" Немного дальше китайские уроды в фиолетовых платьях кивали головой, точно в подтверждение этого: "Да... да... ты будешь продавать посуду!" А там, в соседней комнате флейта иронически и печально насвистывала: "Ты будешь продавать посуду!".. Можно было сойти с ума.
Пьерот думал, что волнение и радость не давали мне говорить.