"Вот как окончилась наша кратковременная любовь.
"Недели три тому назад горбатый профессор объявил ей, что она вполне подготовлена для сцены и что ей не мешало бы дебютировать вместе с другими его учениками.
"Трагическая актриса в восторге... Не имея в распоряжении театра, они превращают в театральный зал мастерскую одного из художников и рассылают приглашения всем директорам парижских театров... После долгих прений решают поставить для дебюта "Азалию"... Ученики горбуна знали эту пьесу лучше других, и требовалось только несколько репетиций, чтобы поставить ее. Так как Ирма Борель слишком избалованная особа, чтобы терпеть какие-нибудь неудобства, решили эти репетиции устроить у нее. Горбун привозил к ней своих учениц -- четырех или пять худощавых девиц, драпированных в кашемировые шали местного производства (по тринадцати франков пятидесяти сантимов штука), и трех-четырех несчастных юношей в бумажных костюмах... Декламировали весь день, за исключением промежутка времени от восьми до десяти часов утра, -- несмотря на репетиции, таинственные выезды не прекращались. Ирма, горбун, ученики, все работали с остервенением. Какаду два дня не ел ничего, о нем совершенно забыли. Дани-Дана также оставили в покое... Все шло прекрасно. Мастерская была преобразована в зал, сцена устроена, костюмы готовы, приглашения разосланы. Но вдруг -- за три или четыре дня до представления -- юный Элиасен, десятилетняя девочка, племянница горбуна, заболела... Как быть? Где раздобыть Элиасена, ребенка, способного выучить роль в три дня?.. Все приуныли... Вдруг Ирма Борель обращается ко мне:
"-- Не возьмете ли вы на себя эту роль, Дани-Дан?
"-- Я? Вы шутите?.. В моем возрасте!..
"-- Не считаете ли вы себя мужчиной?.. Но, крошка, вам нельзя дать более пятнадцати лет, а на сцене, в костюме, вас примут за двенадцатилетнего... К тому же, роль эта вполне подходит к характеру вашего лица.
"Милый друг, я напрасно протестовал... Я должен был покориться ей, как всегда... Я так малодушен.
"Спектакль состоялся... О, если бы я не был так расстроен, я рассмешил бы тебя рассказом об этом замечательном дне... Рассчитывали на прибытие директоров театров "Жимназ" и Французского; но, вероятно, эти господа были заняты и не могли притти. Пришлось довольствоваться директором одного из маленьких театров, которого привели откуда-то перед самым началом представления. В конце концов, спектакль, носивший семейный характер, прошел недурно... Ирме Ворель много аплодировали... Я, признаюсь, находил, что она ужасно напыщенна и неестественна, и что она говорит по-французски, как испанская синица. Но друзья ее, артисты, не относились так строго. Костюм ее вполне соответствовал изображаемому времени, бедра были восхитительны, шея прекрасна... Больше ничего не требовалось. Я также имел большой успех, благодаря типичности моего лица, хотя далеко не такой блестящий, как успех Белой Кукушки в немой роли кормилицы. Лицо негритянки еще типичнее моего, и, когда она появилась в пятом действии с огромным какаду на ладони -- Ирма Борель пожелала, чтобы ее турок, ее негритянка и ее какаду фигурировали в пьесе -- и свирепо вытаращила белки своих огромных глаз, вся земля задрожала от рукоплесканий. "Какой успех!", повторяла, сияя, Аталия...
"Жак!.. О, Жак... Я слышу шум возвращающегося экипажа. О, презренная! Откуда возвращается она так поздно? Она, вероятно, забыла сегодняшнюю сцену, воспоминание о которой и теперь бросает меня в дрожь.
"Дверь захлопнулась... Что, если она вздумает подняться ко мне? О, Жак, как ужасна близость женщины, которую ненавидишь!