...О, мой сон!
В эту ночь бушевал страшный ветер. Рассвирепевший декабрь бросал горстями мелкий град, который ударял о стекла. На столе серебряное распятие блестело при свете двух свечей. На коленях перед распятием священник читал молитву мощным голосом, покрывавшим шум ветра... Я не молился, я даже не плакал... Одна мысль занимала меня: я хотел согреть руки моего дорогого друга, которые я сжимал в своих. Увы! руки его становились все тяжелее и холоднее.... Наконец, священник, читавший перед распятием по-латыни, встал и положил руку на мое плечо.
-- Попробуй молиться, -- сказал он.--Это облегчит тебя.
Тут только я узнал его... Это был старый друг мой из сарландского коллежа, сам аббат Жерман... Горе так ошеломило меня, что я нисколько не удивился его появлению. Это показалось мне очень естественным... Я только впоследствии узнал, каким образом он очутился тут.
В тот день, когда Маленький Человек уезжал из коллежа, аббат Жерман сказал ему: "У меня есть брат в Париже, священник, прекрасный человек, но я не даю тебе его адреса... Я уверен, что ты не пойдешь к нему". Этот брат аббата Жермана был именно тот священник, за которым послал Жак, чувствуя приближение смерти. Аббат Жерман был в это время проездом в Париже и жил у брата... В вечер четвертого декабря брат сказал ему, возвратившись домой:
-- Я только что причастил юношу, который умирает недалеко отсюда. Надо помолиться за него, аббат!
Аббат ответил:
-- Я помолюсь завтра за обедней. Как его имя?
-- Постой, вспомню... Имя у него южное, довольно мудреное... Жак Эйсет... Да, верно... Жак Эйсет.
Это имя напомнило аббату маленькую пешку в Сарланде, и, не теряя ни минуты, он побежал в гостиницу Пилуа... Войдя в комнату, он увидел меня, припавшего к руке Жака. Он не хотел тревожить меня и отослал всех, объявив, что проведет ночь со мной; затем, опустившись на колени, он стал громко молиться и только к утру, встревоженный моей неподвижностью, подошел ко мне.