По мере того, как я говорил, лицо Роже прояснялось, и в конце, когда он узнал, что я согласился быть выгнанным, чтобы не выдать его, он протянул мне обе руки, восклицая:
-- Даниель, вы благородная душа!
В эту минуту донесся шум экипажа: то уезжал супрефект.
-- Вы благородная душа, -- повторил мой друг, пожимая мне руки. -- Но вы должны понять, что я не позволю никому жертвовать собою ради меня...
Говоря это, он направился к двери.
-- Не плачьте, господин Эйсет, я сейчас же пойду к директору и клянусь вам, что не вы будете выгнаны иэ коллежа.
Он сделал еще несколько шагов к двери, но, точно забыв что-то, вернулся ко мне.
-- Но прежде, чем я уйду, выслушайте меня... Роже не одинок на свете: у него есть мать, несчастная мать в глуши... Да, мать! Бедная страдалица!.. Дайте мне слово, что вы напишете ей, когда все будет кончено.
Это было сказано таким тоном, что я почувствовал страх.
-- Что вы хотите сделать? -- воскликнул я.