Роже не отвечал. Он только расстегнул сюртук, и я увидел в его кармане блестящее дуло пистолета.
Я бросился к нему в испуге.
-- Вы хотите лишить себя жизни, несчастный?
Он ответил совершенно спокойно:
-- Друг мой, когда я был на службе, я дал себе слово, что если когда-либо буду разжалован, то не переживу позора. Через пять минут я буду выгнан из коллежа, то-есть опозорен, а через час -- прощайте! Все будет кончено для меня.
Услышав это, я решительно заградил ему путь к двери.
-- Нет, Роже, нет! Вы не выйдете отсюда... Я согласен лучше потерять место, чем быть причиной вашей смерти.
-- Позвольте мне исполнить свой долг, -- сказал он мрачно и, несмотря на мое сопротивление, отворил дверь.
Тогда мне пришло в голову заговорить о его матери, о бедной матери, которая жила где-то в глуши. Я стал доказывать ему, что он должен жить ради нее, что мне легко будет найти себе другое место, что, во всяком случае, у нас еще неделя впереди... Это последнее соображение подействовало на него. Он согласился отложить на несколько часов свое свидание с директором, и связанные с этим последствия отодвигались, во всяком случае, на некоторое время.
Вдруг зазвучал колокол. Мы обнялись, и я спустился в класс.