Я находился у задней стены домика и, толкнув калитку, вошел в сад. Какой сад, боже! Полуразрушенный забор, голые кусты, целая куча метелок, разбросанных по снегу, разрушенные, покрытые снегом беседки. Шум доносился из зала нижнего этажа; вероятно, там было очень жарко, потому что окна, несмотря на холод, были открыты настежь. Я собирался уже войти, когда вдруг услышал слово, заставившее меня остановиться. Я услышал свое имя, которое произносилось среди всеобщего хохота. Говорил обо мне Роже, и -- странное дело -- каждый раз, когда он произносил имя Даниеля Эйсета, все покатывались со смеха.
Движимый болезненным любопытством, чувствуя, что я сейчас узнаю что-то необыкновенно важное, я отошел от крыльца, и, не замеченный никем благодаря снегу, который заглушил шум моих шагов, я скользнул в одну из беседок, находившуюся прямо против окон.
Я всю жизнь буду видеть перед собою эту беседку, покрывавшую ее мертвую зелень, грязный сырой пол, зеленый столик и деревянные скамейки, с которых стекала вода... Снег, лежавший на ней, слабо пропуская свет, медленно таял и падал каплями на мою голову.
В ней, в этой темной, сырой, холодной, как могила, беседке, явпервые узнал, до чего люди бывают подлы и злы; в ней я научился сомневаться, презирать, ненавидеть... Да предохранит тебя бог, читатель, от такой беседки!.. Затаив дыхание, покраснев от злобы и стыда, я прислушивался к тому, что говорилось в зале. Говорил мой добрый друг -- учитель фехтования... Он рассказывал о своей истории с Цецилией, о любовной переписке, о визите супрефекта в коллеж, сопровождая свой рассказ прибаутками и жестами, которые, вероятно, были очень комичны, так как приводили в восторг слушателей.
-- Вы понимаете, господа, -- говорил он своим насмешливым голосом, -- что я не напрасно играл в течение трех лет на полковой сцене... Клянусь вам, была минута, когда я считал, что все пропало и что мне не придется больше распивать с вами вино отца Эсперона... Маленький Эйсет не выдал меня, правда, но он мог еще рассказать все, и -- между нами будь сказано -- мне кажется, что он хотел только предоставить мне честь самому донести на себя. Тогда я сказал себе: "Не дремать, Роже! Покажи свои силы в сценическом искусстве!"
Тут мой добрый друг, учитель фехтования, начал воспроизводить все то, что произошло в это утро в моей комнате. О, этот негодяй не забыл ничего!.. "Моя мать, бедная моя мать!" -- кричал он театральным тоном. Затем он подражал моему голосу: "Нет, Роже, нет! Вы не выйдете отсюда!.." Сцена эта была действительно полна высокого комизма, и аудитория не переставала хохотать.
Крупные слезы текли по моим щекам, меня трясло, точно в лихорадке, в ушах звенело... Я понял гнусную комедию, разыгранную передо мною Роже, понял, что он с намерением посылал мои письма, не переписывая их, чтобы оградить себя от всяких случайностей, узнал, что мать его -- бедная мать! -- умерла двадцать лет тому назад, и что я принял футляр его трубки за дуло пистолета!
-- А прелестная Цецилия? -- спросил кто-то из благородных людей.
-- Цецилия собрала свои вещи и уехала. Она славная девушка.
-- А маленький Даниель? Что будет с ним?