Я бросился к дверям. Никаких строений; чистое поле, несколько газовых рожков и местами -- большие кучи древесного угля, а вдали -- яркий красный свет и глухой шум, напоминавший шум морских волн. Какой-то человек с маленьким фонарем в руке подходил ко всем вагонам, выкрикивая: "Париж! Париж! Позвольте билеты". Я бессознательно откинулся назад, охваченный ужасом. Это был Париж!
О, громадный, жестокий город! Маленький Человек не без основания чувствовал страх пред тобою!
Пять минут спустя мы подъехали к вокзалу. Жак ждал меня тут уже более часа. Я издали увидел его длинную, сутуловатую фигуру, его длинные, как телеграфные столбы, руки, которыми он делал мне знаки из-за решетки. Одним прыжком я очутился рядом с ним.
-- Жак, милый Жак!
-- Даниель, дитя мое!
И наши души точно слились в горячем объятии рук. К несчастью, вокзалы наших дорог не приспособлены для этих объятий. Есть залы для багажа, но нет специальных зал для душевных излияний, для встречи душ. Нас толкали, давили...
-- Проходите! проходите! -- кричали багажные.
-- Уйдем поскорее, -- сказал мне Жак вполголоса. -- Я завтра пошлю за твоим багажом.
И рука об руку, счастливые, легкие, как наши карманы, мы пошли по направлению к Латинскому кварталу.
Я часто впоследствии старался воспроизвести впечатление, произведенное на меня Парижем в эту первую ночь, но вещи, как и люди, имеют, когда мы видим их в первый раз, совершенно своеобразную физиономию, которой мы потом не находим в них. Я не могу воспроизвести Париж, каким я видел его в ночь моего приезда. Это какой-то своеобразный город в тумане, город, через который я проезжал когда-то давно, очень давно, еще в раннем детстве, и в который не возвращался с тех пор.