И они стали говорить между собой очень быстро по-немецки. Большой вышел гордый как дож, позвякивая в кармане своими деньгами. Стенн поплелся за ним, опустив голову. И когда он проходил мимо Пруссака, взгляд которого наводил такое смущение на него, он услышал тихий голос, грустно прошептавший ему. "Не карашо, это не карашо". И слезы навернулись у него на глазах.

Выйдя в поле, дети побежали бегом и скоро вернулись домой. Их мешок был туго набит картофелем, который дали им Пруссаки; с этим доказательством они спокойно прошли траншею вольных стрелков. Там шли всеобщие приготовления к ночной атаке. В молчании прибывали отряды и скучивались за стенами. Старый сержант был тоже там, он размещал своих солдат и на лице у него было такое счастливое выражение. Когда дети проходили мимо него, он узнал их и улыбнулся им своей доброй улыбкой... Ох, как больно сделалось от этой улыбки маленькому Стенну!.. Выла минута, когда ему хотелось закричать им! "Не ходите туда, мы выдали вас". Но большой сказал ему: "Если только вымолвишь слово, нас расстреляют сейчас ",и он молчал от страха... В Курнёв они взошли в пустой дом, чтобы разделить деньги. Я должен сказать, что дележ был сделан честным образом и, когда маленький Стенн услыхал, как прекрасные монетки позванивали в кармане его блузы и когда подумал о предстоящих партиях galoche, то преступление его не стало уже казаться ему таким ужасным.

Но лишь только он остался один... Бедный мальчик! Когда за воротами большой оставил его, он вдруг почувствовал, что карманы у него стали страшно тяжелые и что рука, которая налегла ему на сердце, сжимала сердце больнее прежнего. Париж казался ему совсем другим. Прохожие люди сурово смотрели на него, словно они знали, откуда он пришел. В стуке экипажей, в барабанном бое, раздававшемся вдоль канала, он слышал все одно и то же слово, шпион. Наконец он добрел до дому, отца не было дома, он был рад этому и поскорей прошел в свою комнату спрятать под подушку деньги, которые ему не под силу становилось нести.

Никогда еще отец Стенн не бывал такой добрый, такой веселый как в этот вечер, когда вернулся домой. Только что получены были известия из провинции: дела поправлялись понемногу. За ужином старый солдат все поглядывал на свое ружье, висевшее на стене, и говорил сыну, улыбаясь своей доброй улыбкой:

-- Что, мальчуган! Был бы ты у меня большой, тоже пошел бы теперь на Пруссаков!...

Около восьми часов раздался пушечный выстрел.

"Это в Обервильере, дерутся на Бурже", -- сказал старик. Ему были известны все форты. Маленький Стен побледнел; он сказал, что очень устал и отправился спать; но он не мог заснуть. Пушка продолжала палить, выстрел следовал за выстрелом. Он представлял себе как вольные стрелки выходят ночью, надеясь застать Пруссаков врасплох, и как вместо того попадают сами в засаду. Он вспоминал старого сержанта, который улыбался ему, и ему чудилось, как лежит он теперь там на снегу и не один, а еще много с ним!... II плата за всю эту пролитую кровь лежала тут у него под подушкой! И это был он, сын г. Стенна, сын солдата... слезы душили его. Он слышал как в комнате рядом отец открывал окно. Внизу на площади били сбор. Батальон мобилей строился в ряды и готовился к выходу. Дело очевидно завязывалось жаркое. Несчастный ребенок не выдержал и зарыдал.

-- О чем ты? -- спросил отец Стенн, входя в комнату.

Больше не было сил терпеть! Он вскочил с постели и бросился к ногам отца. При этом движении монеты выпали и раскатились по полу.

-- Откуда это? ты украл, -- спросил старик, весь дрожа.